Так не обращаются с принцами в сиянии славы и таинственными трубадурами, скрывающими свои королевские имена; это противоречит всем легендам; мифы не знают ничего подобного, говорили поклонники. Ей следовало бы бросить перчатку в логово какого-нибудь льва (утверждали они); ей полагалось бы запросить дюжину голов ядовитых змей из Ликантары, или потребовать смерти любого достойного внимания дракона, или отослать всех своих верных рыцарей свершать невероятные подвиги, грозящие неминуемой гибелью, – но что она не сможет никого полюбить! Да это неслыханно! В анналах рыцарского романа такого еще не бывало!

Тогда Королева объявила: раз уж им так нужно испытание – ну что ж, она обещает свою руку тому, кто первым заставит ее плакать; и испытание это названо будет «Слезы Королевы», дабы можно было сослаться на него в хрониках и песнях; и тот, кто исполнит назначенное, обвенчается с нею – будь он всего лишь мелкопоместным герцогом из краев, в рыцарских романах не упомянутых.

Многими тогда овладел гнев, ибо они предвкушали уже какой-нибудь кровопролитный подвиг; но старые гофмейстеры, перешептываясь между собою в дальнем полутемном конце зала, признали, что испытание было и трудным, и мудрым, ибо если Королева однажды заплачет, то, вероятно, сможет и полюбить. Они знали Сильвию с самого ее детства: никогда с уст ее не слетало даже вздоха. Много достойных мужей встречалось на ее пути – искателей ее руки и рыцарей ее свиты; ни одному не обернулась она вслед. Красота Королевы подобна была безмолвным закатам морозных зимних вечеров, когда весь мир объят холодом: зрелище леденящее и повергающее в трепет. Она походила на залитую солнцем одинокую горную вершину, закованную в сверкающий лед и несказанно прекрасную, – недоступное, гордое сияние поздним вечером в бескрайней выси, за пределами уютного и привычного мира – на вершину, погибельную для скалолаза и не то чтобы дружественную к звездам.

«Да, если она сможет заплакать, то сможет и полюбить», – объявили гофмейстеры.

Сильвия же мило улыбнулась сгорающим от страсти принцам и трубадурам, скрывающим свои королевские имена.

Тогда один за другим каждый принц, домогающийся ее благосклонности, поведал историю своей любви – простирая руки и опустившись на одно колено. Весьма трогательны и жалостны были их рассказы; то там, то здесь на верхних галереях какая-нибудь из дворцовых фрейлин разражалась рыданиями. Королева же изящно наклоняла голову, словно равнодушная магнолия, что во мраке ночи подставляет всем по очереди ветеркам свои роскошные цветы.