И она дала отбой.

Нет, назвать вояж удачным было нельзя. Фиаско с игрой. Глупый срыв в душевой, тупой и опасный. Такси, которое ехало час вместо сорока минут. Чудом успел на самолет. Уже погрузившись на борт, подышав и успокоившись, он занимался тем, что пил и скрежетал зубами. Ни того, ни другого он не делал очень давно.

Примитив.

Истерик.

Орангутанг.

Что это было? Что за спешка, тупость? Пустяковая операция со старперами провалилась из-за нежелания до конца просчитать элементарные вещи, банальные вероятности.

«И что в итоге? – язвительно спрашивал он сам себя. – Подлец, куда ты собирался девать труп? Как ты собирался скрываться? Или опять на славное море?»

Так, спокойно. С другой стороны, теперь мальчик подуспокоится, остынет. Он же считает себя таким умным, здравомыслящим. Он почувствует себя уверенней, наверняка застыдится своей мнительности, попросит прощения у двух этих доберманов. И пойдет своей дорогой, светлой, пусть и короткой.

«Логично, – похвалил себя он, – и все равно: куда ты спешил, долбоклюй шестикрылый? Все, все беды твои – из-за неумения ждать».

От нервов снова заболели несуществующие зубы. Как же достали эти искусственные зубы – керамические, красивые, ровные, как на продажу, которые болят, как настоящие. Он потер щеки – вот ведь, уже щетина пробивается, а ведь только с утра выбрился до синевы. Ох а рожа-то какая ровная. У него вообще за эти годы мало что своего осталось, он немало потрудился, чтобы ликвидировать последствия забайкальского курорта – вставил зубы, выправил сломанный в нескольких местах нос, рожу, изрытую ветряной оспой, обмороженную, отшлифовал до фарфорового состояния.

– А я вот, когда зубки болят, всегда вот этим мажу. Набираете на пальчик – и трете, трете…

Он вздрогнул. Ах, ну как же. Подогретая спиртным соседка все это время, оказывается, с ним разговаривала. Крупная, высокая блондинка, светит круглыми, как фонари, коленками, блестит маслеными глазищами – ай да краля. Ишь облизывается, как кот на сметану. Она еще при рассаживании кокетливо поведала, что «боится летать» и «не у окна меня тошнит», и попросилась на его место. Только за все это время она в иллюминатор и не взглянула. Томно таращась на соседа, то и дело кокетливо прикладываясь к бутылочке, все болтала, болтала, как будто в накрашенном ротике не один язык, а чертова дюжина.

Он глянул на нее в упор – губки немедленно вспухли, глазки прямо заволокло. Посмотрел на часы: лететь еще около пятидесяти минут. Приподнявшись, огляделся: кто спал, кто выпивал, все тихо-мирно. В три огромных глотка уничтожил то, что оставалось у него в бутылке, дернул бровями и, стараясь не расхохотаться, просипел: