– Хорошо, я вас прощаю.

– Я не могу без вас. Пожалуйста, не уходите.

– Вы сказали, что я уволена. Я могу быть свободной?

Как холодно, как прямо смотрели эти зеленоватые ледяные глаза, как плотно были сжаты бледные губы. Без тени эмоций, даже без злобы, обиды, ярости… да пес с ним. Хотя бы чего-нибудь.

– Разве это человек? – горестно спросил он у кого-то. – Неужели женщина?

Тут произошло невероятное. Зеленоватые глаза потемнели, бледный лик снежной королевы, казалось, вспыхнул адским пламенем, тонко вырезанные ноздри затрепетали, ненакрашенные губы налились кровью, и за ними показались белые оскаленные зубы.

Голос, впрочем, каким был, таким и остался – холодный, ровный, с аристократически чистым московским «а»:

– Если бы вы были мужчиной, то вспомнили бы, что я тринадцать лет на вас волом впахивала, задницы ваши своей прикрывала, от курортов отмазывала. Работала по двадцать четыре часа за себя и за того парня: за буха, кадровика, юриста, секретаря. И мне вот такое спасибо. В гробу я видала вас и ваши деньги. Это вы не мужчина. Вы – дерьмо безголовое, чурбан восточный, козлодер горный, мозгоклюй мелочный и ссыкун. Тарелка бешбармака вегетарианского. Пошел с дороги, размазня.

– Я фигею, – только и смог выговорить Нассонов, опуская руки.

Женщина, сделав царственный жест, попыталась отстранить Аслана и пройти мимо. Он, опомнившись, снова попытался удержать ее руку – немедленно получил оплеуху другой рукой. Попытался мягко, памятуя о своих самбистских клешнях, удержать другую руку – она четко отвесила вторую пощечину. Не по-женски, а по-мужски, от всей души и наотмашь.

Но даже в разгневанном состоянии и на каблуках она была слабее и ниже. И он, уже не церемонясь, схватил ее в охапку и потащил обратно в кабинет, теряя на ходу ее сумку «Гуччи», туфли «Прада», платок «Гермес» и прочие цацки с красивыми именами.

– Я буду кричать, – прошептала она, брошенная на диван.

– Хорошо, я постараюсь, – пообещал он…

– Вчера какая-то падла приняла четыреста пятьдесят штук на то, что ты умрешь от аппендицита.

– Ага.

– Ты что, об этом знал?

– Ну да.

– Идиотизм. Тебе же его уже вырезали. Вот же шрам.

– Не придумали ничего умнее.