— Но что бы мог сказать президент? — спросил Максвелл.

— Это не имеет значения. Это то преимущество, которое президент имеет перед каждым. Он может просто попросить безо всяких причин. И в большинстве случаев люди будут делать то, о чем он их просит. Вот вы бы отказались?

— В зависимости от того, что бы он попросил,— ответил Максвелл.— Но я понимаю, что вы имеете в виду.

— Президент — это как бы отец, вы понимаете?— пояснил Рибикофф.— Он вас просит сделать что-нибудь для блага страны. И все это звучит очень торжественно. Но на самом деле это подобно тому, как отец серьезно разговаривает с малым сыном. Обращаясь с ним, почти как со взрослым человеком. Почти! В этом-то и заключается искусство разговаривать.

— Не знаю,— сказал Максвелл.— Я бы испугался.

— Можно попробовать,— сказал Инглиш. —Возможно, получится. Что ему остается? Ведь все уже свершилось, и ничто не может изменить случившегося.

Рибикофф улыбнулся. — Вот оно! — воскликнул он.

— Что? — спросил Максвелл.

— Вы только что подсказали нам выход из положения. Нужно убедить доктора Гаргана в том, как важно сохранить в тайне все происшедшее. Эти уцелевшие люди официально не существуют. Но они еще живут и дышат. Если бы дать ему понять, что уцелевшие являются заложниками, что их физическое выживание зависит от его… э… э… от его благоразумия…

— Это обязательно на него подействует,— сказал Максвелл.— Вы уверены, что не хотите еще по чашечке кофе? — спросил он.

— Совершенно уверен, спасибо,— ответил полковник Инглиш, стараясь быть как можно любезней.— Мне нужно срочно отправить эти доклады, вы извините.

Он поднялся. Все пожали друг другу руки. Доктор Рибикофф и доктор Максвелл опять принялись за свой кофе и сдобные булочки, а полковник Инглиш прошел по коридору мимо ряда лифтов к лестничной клетке. В это воскресное утро работал только один лифт, но ему не хотелось его ждать. Он рвался как можно скорей на улицу, на воздух и сбежал вниз по лестнице через ступеньку.

22 ЧАСА 10 МИНУТ ПО МЕСТНОМУ ЛЕТНЕМУ ВРЕМЕНИ

22 ЧАСА 10 МИНУТ ПО МЕСТНОМУ ЛЕТНЕМУ ВРЕМЕНИ

Сержант Джексон сидел в баре «Курятника» Мамаши Кэш, и, хотя его ягодицы покоились достаточно прочно на высоком стуле бара, у него было такое ощущение, что он плавает в каком-то зеркальном изображении, которое лишь создает видимость, что он сидит на стуле. Порой ему казалось, что он сидит неподвижно. Но на самом деле это ему лишь казалось. Он все время совершал всевозможные резкие движения и внезапные выпады, но, поскольку они были хаотичными, он сам их не замечал. Сержант подумал, что сейчас походит на старого осла из одного рассказа, который застыл в неподвижности между двумя стогами сена и медленно умирал с голоду.