Беременность жены обрадовала Кабуо; он устроился работать на консервный завод – вместе с братом Кэндзи они запечатывали лосося в банки. Кабуо начал поговаривать о покупке фермы и возил Хацуэ по всему острову, показывая участки, выставленные на продажу. Но везде обнаруживался какой-нибудь изъян: то застаивалась вода, то совсем не было солнца, то почва оказывалась глинистой. Одним дождливым днем Кабуо остановил машину у обочины и решительно заявил ей о своем намерении при первой же возможности выкупить землю родителей. Он снова рассказал, как их семье оставалось уплатить последний взнос, чтобы вступить в полноправное владение семью акрами. Как Этта Хайнэ увела этот участок у них из-под носа, продав его Уле Юргенсену. Как семь акров должны были быть переписаны на его имя, потому что он был старшим сыном и первым из всей семьи Миямото получал американское гражданство. Из-за Манзанара они потеряли все. Отец умер от рака желудка, мать переехала во Фресно, к дочери, вышедшей замуж за торговца мебелью. Кабуо в сердцах ударил по рулю ребром ладони, проклиная царящую в мире несправедливость.

– Они украли у нас землю! – зло выкрикнул он. – И это сошло им с рук.

Прошло полгода после того, как Кабуо вернулся с войны; однажды ночью Хацуэ проснулась и увидела, что мужа нет рядом. Его не оказалось во всем доме. Хацуэ села в темной кухне и ждала больше часа; она беспокоилась – шел дождь, дул ветер, а машины в гараже не было.

Она сидела и ждала. Проведя руками по животу, она представила внутри младенца и прислушалась к себе в надежде уловить его движение. Крыша над кладовкой протекала, и Хацуэ встала, чтобы вылить воду из подставленной кастрюли. Где-то в пятом часу вошел Кабуо с двумя мешками из джутовой ткани; он весь промок, а колени были в грязи. Он включил в кухне свет и увидел ее, неподвижно сидевшую за столом и молча смотревшую на него. Кабуо, не отводя от нее взгляда, поставил один мешок на пол, а второй – на стул и снял шапку.

– После Пёрл-Харбора, – сказал он, – отец закопал все это.

И начал вынимать из мешка и аккуратно складывать на стол деревянные мечи, штаны хакама, боккэн, алебарду нагината, свитки, исписанные по-японски.

– Эти вещи – наши семейные реликвии, – сказал он, стирая с лица капли дождя. – Отец закопал их на клубничных полях. Вот, посмотри!

И показал ей свою фотографию – в традиционном костюме феодального воина, он вращает обеими руками шест кэндо. И хотя на фотографии ему всего шестнадцать лет, он уже тогда имел грозный, воинственный вид. Хацуэ долго разглядывала лицо на фотографии, особенно глаза и губы, пытаясь что-то понять для себя.