– Мой прадед, – продолжал Кабуо, стаскивая с себя пальто, – был воином, каких мало, настоящим самураем. Он лишил себя жизни на поле битвы при Кумамото, совершил сэппуку. – Кабуо глубоко погрузил воображаемый меч в левую часть живота и твердой рукой провел вправо, как будто потроша сам себя. – С мечом в руке он выступил против императорских солдат, вооруженных ружьями. Ты только представь, Хацуэ, с мечом против ружей! Это же верная смерть!

Он наклонился над влажным мешком, стоявшим на полу, и вынул кустик клубники. Слышно было, как дождь барабанит по крыше и стучит по деревянной обшивке дома. Кабуо вынул еще один кустик и поднес их ближе к лампе над столом, чтобы было лучше видно. Он протянул растеньица ей; Хацуэ заметила вздувшиеся вены на его руках, почувствовала силу в его запястьях и пальцах.

– Отец посадил кустики, от которых родились вот эти, – с горечью сказал он. – И мы были еще детьми, когда те кустики покрывались ягодами. Ты понимаешь?

– Лучше ложись, – сказала ему Хацуэ. – Прими ванну, вытрись насухо и ложись спать.

Она встала из-за стола, зная, что он увидит ее растущий живот и подумает о ребенке.

– Скоро ты станешь отцом, Кабуо, – напомнила она ему, остановившись в дверях. – Может, хоть это принесет тебе счастье. Может, тогда ты похоронишь то, что так мучает тебя. Я даже не знаю, что еще могу сделать для тебя.

– Я верну ферму, – ответил Кабуо, своим голосом заглушая дробь дождя. – И мы будем жить там. Будем выращивать клубнику. Все будет хорошо. Я верну ферму.

Разговор этот случился давно, лет девять назад. Они стали откладывать как можно больше, пока не накопили на собственный дом. Хацуэ хотелось уехать из ветхого загородного домика, однако Кабуо убедил ее, что выгоднее потратить сбережения иначе, арендовав рыболовецкую шхуну с жаберными сетями. Он высчитал, что через год-другой они получат двойную прибыль, выкупят шхуну и еще останется чем заплатить за землю. Уле Юргенсен стареет, сказал Кабуо, скоро такие угодья станут ему в тягость.

Но сколько бы стараний Кабуо ни прилагал, а с рыболовным промыслом у него не задалось. Само по себе занятие было доходным, и Кабуо стремился получить этот доход, он был сильным, работал усердно, но море так ничего ему и не дало. Они с Хацуэ не только не получили двойную прибыль, но даже и близко к ней не подобрались. К тому же «Островитянин» не был их собственностью. Кабуо становился только упорнее, сделав мерилом жизни количество выловленного лосося. Каждый раз, когда лов оказывался неудачным, он чувствовал, как мечта тает у него на глазах, а желанные поля с клубникой отступают все дальше. Кабуо во всем винил себя и становился резок с Хацуэ, лишь углубляя трещины в их совместной жизни. Хацуэ боялась, что своим сочувствием сделает Кабуо только хуже, обидит его. Ей не всегда удавалось отличить простое недовольство собой от гораздо более глубоких страданий, вызванных последствиями войны. К тому же теперь у нее было трое детей, надо было уделять внимание им, делиться с ними той частью себя, которая раньше безраздельно принадлежала мужу. Хацуэ надеялась, что дети смягчат Кабуо. Она надеялась, что с их появлением исчезнет его одержимость мечтами о другой жизни. С ней самой это уже произошло.