Она так шутит? Нет, не похоже. Тогда что за бред он только что услышал? Опять что-то недопонял? Какой-нибудь нюанс, ясно видимый женскому сознанию, но недоступный сознанию орангутанга?

Он проговорил, натянуто улыбнувшись:

– Тогда есть идея, она же – выход. Мы предложим нашим меркантильным подписать документ, как назвать-то его… Декларация, допустим. Вот. Подписать декларацию, что никакого слияния семейных капиталов они не планировали, не планируют и предпринимать попыток в этом направлении не будут. Пригласим нотариуса, пусть заверит. Не знаю, как твой фазер, а мой точно офигеет. Извини за сленг.

– Офигеет… – задумчиво проговорила Виктория и уточнила, не желая оставлять за спиной неоднозначных трактовок: – И почему?

– Потому что не намеревался. Я ведь тебе объяснял уже, что затея с помолвкой целиком лежит на моей совести. Прощение просил. А ты забыла.

– Я помню, – коротко проговорила она.

Молчала, размышляя. Сердце бешено стучало в висках и ушах, мешало дышать, мешало думать. Стараясь произносить слова ровно, спросила:

– Тогда почему тебе все равно, люблю я тебя или нет?

– Я не говорил, что мне все равно.

– Я люблю тебя.

Тишина в ответ.

– Эй! Ты меня слышишь? Я люблю тебя!

– Почему я должен тебе верить? – вернул он вопрос и посмотрел на нее в упор без тени улыбки.

– То есть… То есть как?!

– Разве не ты умотала из семьи, как только тебе сообщили, что я для начала предлагаю тебе побыть моей невестой?

Как будто плюнул в лицо.

Никаких тебе растроганно-благодарных слов: «Сердце мое, ты сделала меня счастливым», произнесенных срывающимся от волнения голосом, никаких объятий с долгим поцелуем, непременно полагающихся для подобных сцен. Вместо всего этого – хамские вопросы, заданные по-хамски сухим тоном.

От стыда и обиды щеки стали пунцовыми.

Что она здесь делает? Что она тут забыла вообще?!

Прежде чем уйти с этой растреклятой крыши совсем и окончательно, Вика произнесла с тихой яростью: