Вика выудила из рюкзачка упаковку с носовыми платками, высморкалась и безапелляционным тоном заявила, поражаясь глупой несправедливости собственных слов:

– Если бы захотел, то смог.

– Я пробовал. Ты просто забыла, – мягко возразил Валентин. – Мне пришлось изобретать другой способ.

– Дурацкое изобретение.

– Разве? В конечном итоге мы рядом, я с тобой говорю, ты меня слушаешь. Я могу задать тебе свой вопрос и имею шансы получить ответ.

– В конечном итоге! Вот только результат с самого начала был неочевиден. Ты не мог знать, как оно все обернется, так что никакой причины задирать нос у тебя нету, – гундосо парировала Вика и, припомнив, по какой стиральной доске проволокла ее судьба, этапируя на крышу вот этого самого небоскреба, с неожиданным спокойствием подумала: «А ведь оно того стоило».

Валентин улыбнулся, осторожно погладил ее по волосам:

– Прости мои глупости, сердце мое. Я только с виду умный. Что усомнился в твоих словах, тоже строго не суди. Я ненавижу недосказанности, люто ненавижу. Лучше жить со знанием, что любимая не любит, чем верить в предложенный ею мираж. Зато теперь мы все про нас выяснили. Ведь так?

Вика пожала плечами.

– П-попытка номер три, – бодро провозгласил Валентин, растянув губы в напряженной улыбке. – Виктория Демидова, я люблю тебя. Выйдешь за меня замуж?

Устремив взгляд поверх его плеча, Вика внимательно рассматривала облачко, похожее на пуховку для пудры, которое зацепилось за шпиль Останкинской телебашни и не решалось от него оторваться, чтобы плыть вслед за сестрами дальше. «Пуховка» медленно вытягивалась, превращаясь во что-то иное, непонятное и бесформенное. В «лапоть» какой-то. Да и прежнюю-то форму формой не назовешь. Тоже мне форма – пуховка.

– Вика.

Валька ее встряхнул легонько.

Вика повернула к нему лицо и, встретившись глазами с извергом своей души, с сомнением в голосе произнесла:

– Ну, даже не знаю… Если ты настаиваешь.

И тогда Валентин ее обнял. Она ткнулась носом в его рубашку и, осмелев, приникла щекой. Тут же в щеку уперлось кромкой колечко, детдомовское копеечное колечко, живущее теперь на Валькиной груди рядом с золотым нательным крестиком.

Если Вика разрешит себе снова немножко поплакать, только на этот раз от облегчения и счастья, не сделается ли это дурной привычкой? Ответить себе она не успела. Затрезвонил мобильник.

«Блин», – расстроенно подумала она, вытягивая трубку из кармана слаксов.

– Что?! – ошеломленно вскричала Виктория, не сразу уразумев услышанное. – Как нету?! А куда ж он делся-то?