– На тот случай, если без костюма нельзя.

– Концерт – это не приём в честь дня рождения генерала. Елисеев! Как же тебя к мировой культуре-то приучить?

Он собирался ответить, что, когда каждый день перед тобой смерть, кровь, уродство и извращения, тебе не до мировой культуры. Но не стал. Пафос сейчас ни к чему. Она всё это знает и без него.

Он обнял отца, поцеловал мать, пообещав, что, если ничего не помешает, зайдёт к ним скоро. К себе на Студенческую шёл быстро. Думал о Лиле. Неужели за два года, прошедшие с тех пор, как они обо всём переговорили, всё прояснили и решили, что им будет намного лучше общаться в качестве просто знакомых, а не любовников; неужели за эти тоскливые два года, со случайными женщинами и сердцем, замороженным, как продукты в морозилке, он не избыл её, не вытряс из себя, не нашёл дорогу в жизнь без бесконечных воспоминаний об их недолгом, но счастливом времени вместе? Он старался. Это точно. Год назад она обмолвилась, что нашла себе спутника и, возможно, на всю жизнь. Он тогда обрадовался. Она заслуживает счастья, стабильности, уверенности.

Только теперь до него дошло, что «остаёмся друзьями» – это своеобразный вид пытки.

Серый в клетку пиджак висел в шкафу, никак не подозревая, что его вызволят и заставят повиснуть на крепких человеческих плечах. Белая рубашка испытала то же самое. «Ехать на машине? – спросил себя Елисеев. – Ты хочешь подвезти Лилю домой после концерта? – И сам же себе и ответил: – Да, хочу».

Он посмотрел на себя в зеркало, попробовал оценить, как впишется в ряды меломанов, ещё раз причесался, прыснул на себя подаренным матерью на Новый год одеколоном «Булгари». По лестнице сбежал вприпрыжку, через две ступеньки, как в отрочестве, когда страшно хотелось, чтобы всё происходило быстрее.

На детской площадке дети лепили снежных баб. С обеда шёл крупный, мясистый снег.

Проехав совсем немного, он принюхался: в машине присутствовал незнакомый запах. Запах чужой, плохо определяемый. Что это? Странно! Откуда он? Настроение испортилось. У него паранойя?

Навигатор показывал, что до Большого зала Консерватории ехать семнадцать минут.

Припарковаться он сумел только в Калашном переулке. Ближе свободных мест не нашлось. Быстро, шурша упругим снегом, который ещё некоторое время не смогут убрать (снег для московских коммунальных служб всегда стихийное бедствие), дошёл до Большой Никитской, повернул направо, миновал бодрое здание Театра Маяковского, пересёк ещё один переулок, оставил сбоку кафе со стеклянными витринами и табличкой рядом со входом, что здесь продавал свои книги Сергей Есенин. В 90-е здесь находилась оладушная, и в раннем его детстве, по выходным, отец частенько водил его сюда, утверждая, что здесь самые лучше оладьи в Москве. С чего он это взял, так и осталось тайной. Иногда к ним подсаживались какие-то люди, и отец толковал с ними о чём-то странном и непонятном. Много лет спустя, когда Иван сам начал служить в полиции, до него дошло, что любовь отца к оладьям была вызвана необходимостью встреч с информаторами. Как-то он его спросил об этом, но тот стал недоумённо качать головой.