– Не знаю, – сказал я. Проще было говорить дальше, чем остановиться. – Я рано попался. Старшеклассники искали мальчика для «Генриха V», мне было лет одиннадцать, и учительница английского отвела меня на прослушивание – она, видимо, думала, что это поможет мне преодолеть застенчивость, – и я каким-то образом оказался на сцене среди всех этих парней с мечами и в доспехах, которые были вдвое выше меня. И вот я выкрикиваю:
Он помолчал, потом спросил:
– Тебя это радует?
– Простите?
– Радует это тебя?
Я открыл рот, чтобы ответить – «да» казалось единственным возможным ответом, – но потом снова его закрыл, усомнившись. Прочистил горло и начал осторожнее:
– Не буду делать вид, что это не трудно. Мы постоянно работаем, мало спим, нам трудно завести друзей вне своей сферы, но оно того стоит уже потому, что нас прет, когда мы стоим на сцене и говорим словами Шекспира. Мы как будто не совсем живем до этого, а тогда все озаряется, и все плохое исчезает, и нам не хочется быть больше нигде.
Колборн сидел нечеловечески тихо, глядя мне в глаза внимательными серыми глазами.
– Ты рисуешь очень хорошую картину зависимости.
Я попытался сдать назад:
– Звучит слишком драматично, но мы так устроены. Мы так все чувствуем.
– Увлекательно.
Колборн следил за мной, его пальцы были переплетены между коленями, поза небрежная, но каждая мышца в теле напряжена в ожидании. Тиканье часов на камине звучало оглушительно громко, било меня точно по перепонкам. Лоскут из камина оттягивал карман, как свинцовый шар.
– Что ж, – продолжил я, спеша сменить тему, увести разговор прочь от того, что только что сказал. – Что вас к нам привело?
Он откинулся назад, расслабляясь.
– Иногда мне становится интересно.
– Что именно?
– Про Ричарда, – сказал он; было мучительно слышать, как он так легко выговаривает имя, которого мы избегали, как ругательства, как скверны куда большей, чем вечная наша нецензурщина и непристойности. – А тебе нет?
– Я в основном пытаюсь об этом не думать.