Они оба смотрели на Гвендолин пустыми глазами.

– Нет, – сказала она. – Нет. Не на меня надо смотреть. – Они повернулись и уставились друг на друга, и тогда Гвендолин добавила: – Мы не в гляделки играем.

– Не работает, – отрезала Мередит.

– А почему? – спросила Гвендолин. – Вы сейчас друг другу не нравитесь? Вот беда.

Она остановилась, вздохнула.

– Вот что, детки, – я это знаю, потому что прожила долгую, стыдную жизнь, – с похотью дело такое: вам не обязательно друг другу нравиться. Слышали про секс из ненависти?

Филиппа тихонько подавилась рвотным позывом, а я проглотил нервный смех.

– Продолжайте смотреть друг на друга, но прервите меня, если я не права, – продолжала Гвендолин. – Джеймс, тебе не нравится Мередит. А почему? Она красивая. Умная. Она – огонь. Думаю, ты ее робеешь, а ты робеть не любишь. Но это не все, правда?

Она медленно пошла, обходя их двоих, как подкрадывающаяся дикая кошка.

– Ты смотришь на нее, как будто она тебе отвратительна, но не думаю, что дело в этом. Думаю, она тебя отвлекает, как любого мужчину, у которого прощупывается пульс. Когда ты на нее смотришь, появляются грязные, сексуальные мысли, ты ничего не можешь с этим поделать и тогда становишься сам себе отвратителен.

Висевшие по бокам руки Джеймса сжались в кулаки. Я видел, как осторожно он дышит – его грудь поднималась и опускалась с равномерностью заводной игрушки.

– А тут у нас мисс Мередит, – промурлыкала Гвендолин. – Ты не боишься ни грязи, ни секса, так в чем дело? Ты привыкла, что все, мимо кого ты проходишь, смотрят на тебя как на богиню, и, думаю, тебя задевает, что Джеймс тебе сопротивляется. Он тут единственный парень, которого ты не можешь получить. Насколько мучительно ты его из-за этого хочешь?

В отличие от Джеймса, Мередит, казалось, не дышала вовсе. Она стояла совершенно неподвижно, чуть разомкнув губы, на обеих ее щеках горели розовые пятна. Я знал этот взгляд – это был тот же безрассудный обжигающий взгляд, каким она посмотрела на меня на лестнице во время вечеринки в честь «Цезаря». Что-то заизвивалось у меня в груди.

– Теперь, – распорядилась Гвендолин, – в кои-то веки я хочу, чтобы вы забыли про зрительный контакт и рассмотрели друг друга, дюйм за дюймом. Давайте. Не спешите.

Они повиновались. Они смотрели друг на друга, вглядывались, давали себе волю, и я следил за их взглядами, видел то, что видели они: очертания подбородка Джеймса, треугольник гладкой кожи, видный в V-образном вырезе его воротника. Тыльную сторону его рук, изящные кости, выверенные, как линии, изваянные Микеланджело. И Мередит: мягкий, розовый, как раковина, рот, изгиб ее горла, уклон плеч. Крошечная отметина, которую мои зубы оставили на основании ее ладони. Каждый нерв моего тела искрился от волнения.