– Ты, Оливер, – сказал он, – воистину неукротим.
Моя улыбка треснула, как штукатурка.
Он зашаркал обратно к буфету, чтобы продолжить разливать чай. Я сжал кулаки так туго, как только мог, борясь с желанием закричать или, возможно, разразиться наконец тем диким смехом, хотя горло у меня по-прежнему болело и саднило после той ночи, когда у Александра случилась передозировка.
С опозданием прозвенел звонок, и я взглянул на Фредерика, который смотрел на золотые часики у себя на запястье.
– Все остальные задерживаются? – спросил он.
– Я не знаю, – голос у меня был сдавленный, неустойчивый. – Александр в больнице, Рен вернется завтра, но…
– Остальные?
– Не знаю, – повторил я, не в силах сдержать прилив паники. – Все были на занятиях у Гвендолин.
Небольшая рациональная часть моего мозга выплюнула список причин, по которым они могли опаздывать. Скорее всего, были выбиты из колеи последним занятием. Устали. Плохо себя чувствовали. ПТСР.
Фредерик выглянул в коридор, сперва посмотрел в одну сторону, потом в другую, как ребенок, готовящийся перейти улицу. Я взял чашку, надеясь, что чай меня успокоит, но она выскользнула из дрожащей руки. Обжигающе горячая жидкость плеснула мне на кожу – я взвыл от боли, а фарфор вдребезги разбился об пол.
Фредерик пришел в движение быстрее, чем когда-либо на моей памяти, вздрогнув и развернувшись на пороге.
– Оливер, – произнес он с удивлением, почти с упреком.
– Простите! – сказал я. – Простите, она выскользнула, и я…
– Оливер, – повторил Фредерик, закрывая дверь. – Чашка меня не волнует.
Он взял на буфете салфетку, принес мне. Я обсушил руки, как мог, потому что они страшно тряслись; дышал я странно и коротко, словно икая, заглатывал полный меловой пыли воздух, будто он может кончиться. Фредерик опустился в кресло, где обычно сидел Джеймс.
– Пожалуйста, посмотри на меня, Оливер, – сказал он строго, но мягко. Я поднял глаза. – Так. А теперь скажи мне, что случилось.
– Все… – Я покачал головой, разрывая салфетку на кусочки обваренными саднящими пальцами. – Мы разваливаемся.
К тому времени я уже знал, какой будет история. Наша маленькая драма стремительно неслась к кульминационному слому. Что дальше, когда мы достигнем обрыва?
Сперва расплата. Потом падение.