Предположим, история с женитьбой Эдуарда на Элеоноре Батлер – умышленная выдумка, состряпанная с помощью Стиллингтона. Предположим, что и палата лордов, и палата общин были готовы посмотреть на кое-что сквозь пальцы в надежде обеспечить устойчивое правительство.

Делает ли это более вероятным убийство мальчиков?

Отнюдь нет.

Если этот брак явился плодом досужей выдумки Стиллингтона, то избавляться следовало от Стиллингтона. Леди Элеонора давно уже скончалась в монастыре и не могла разнести в прах доводы «Титулус региус». А Стиллингтон мог. Но он, по всей очевидности, жил без всяких забот и даже пережил человека, которого посадил на трон.

Столь внезапное прекращение подготовки к коронации либо было великолепно срежиссировано, либо стало следствием естественного хода событий, вызванного громовым раскатом откровений Стиллингтона. Ричарду исполнилось – сколько – одиннадцать? двенадцать? – когда был подписан брачный контракт с Элеонорой Батлер; вряд ли он был в курсе событий.

Если историю с браком Эдуарда и Элеоноры Батлер выдумали, чтобы помочь Ричарду, то последний должен был отблагодарить Стиллингтона. Однако нет никаких указаний на то, что Стиллингтон получил награду в виде кардинальской шапки, другого высокого церковного сана либо какой-нибудь доходной должности.

Но наиболее убедительно правдивость истории о браке с Батлер доказывали поспешные и настойчивые старания Генриха VII стереть все его следы. Если эта история была выдумкой, тогда для дискредитации Ричарда достаточно было обнародовать ее и заставить Стиллингтона подавиться собственными словами.

Здесь Грант, к своему неудовольствию, обнаружил, что снова перешел на сторону защиты, и решил на время оставить следствие. Пожалуй, он обратится к Лавинии Фитч, Руперту Ружу или кому-нибудь еще из этих модных писателей, творения которых лежали в стопке на столике, и выкинет из головы Ричарда Плантагенета до появления Кэррэдайна.

Положив схему генеалогического древа потомства Сесилии Невилл в конверт, он надписал на нем адрес Кэррэдайна и попросил Лилипутку отправить. Затем перевернул прислоненный к книгам портрет, с тем чтобы не соблазняться лицом человека, которого сержант Уильямс без промедления поместил в судейское кресло, и протянул руку к «Поту и борозде» Сайласа Уикли.

С растущим раздражением Грант переходил от грязной борьбы в творениях Сайласа к чаепитиям Лавинии, а потом и к выкрутасам Руперта в театральном закулисье, пока наконец в палате вновь не появился Брент Кэррэдайн.

Молодой человек с беспокойством оглядел Гранта: