Я уехал в Лондон поездом, отходившим в полночь, и прибыл на Юстонский вокзал в половине четвертого утра. Я был так возбужден, что весь путь домой проделал пешком. Я как будто плыл по воздуху. Дома я открыл дверь своим ключом, вошел, лег спать и мирно спал до половины восьмого, когда Махмуд пришел будить меня и напомнить, что в половине десятого должны прийти представители Патэ, которых я обещал принять.

До того как Вы пришли ко мне, я ничего не знал о словах, нацарапанных на газете, лежавшей в кармане его пальто. Признаю, на минуту я пришел в смятение из-за того, что чего-то не предусмотрел, но немедленно успокоил себя тем, что промах был пустячным, простительным. Это никоим образом не умаляло моего уникального подвига и не представляло никакой опасности. Я не снял с Кенрика его жалкие тряпки, оставив их как часть декораций. И власти действительно не проявили никакого интереса к образцу почерка Кенрика, считая молодого человека Шарлем Мартином.

Вечером следующего дня в часы пик я сам поехал на вокзал Виктория и забрал из камеры хранения оба чемодана Кенрика. Я отвез их домой, убрал с них все фирменные наклейки и все легко идентифицируемые предметы, зашил чемоданы в парусину и отправил их со всем содержимым в организацию по оказанию помощи беженцам на Среднем Востоке. Если Вы когда-нибудь захотите избавиться от чего-нибудь, дорогой мистер Грант, не сжигайте это. Отошлите это на удаленный остров в южных морях.