Кенрик был еще жив, но когда мы проскакивали станцию Рэгби, перестал дышать.

Теперь я занялся установкой декораций, как говорят в театре. И кажется, ничего не упустил, правда, мистер Грант? Все детали были превосходно продуманы, вплоть до прилипших к краю раковины волосков и грязных пыльных ладоней. В чемодане, который я оставлял в купе, лежали мои вещи, ношеные и стираные, такого типа, какие обычно носил Кенрик, и то французское, что я смог добыть из собственных запасов, – роман и Евангелие. В чемодане было, конечно, и самое главное – бутылка.

У Кенрика была необыкновенно крепкая голова. Я имею в виду то, что касается спиртного, а не результатов действия мешка с песком. Я поил его виски за обедом, а под конец предложил ему на дорожку такой посошок, что свалил бы с ног любого другого. Он, правда, посмотрел на полстакана чистого виски с некоторым сомнением, но, как я уже говорил, ему всегда так хотелось доставить мне удовольствие, что он выпил его не протестуя. И он оставался трезв, во всяком случае внешне трезв. Но когда он умер, его организм был пропитан виски.

Вот так выглядело купе, после того как я все закончил. Когда за окном замелькали огни Крьюи, я добавил последний штрих. Я бросил на пол полупустую бутылку и стал катать ее по ковру. Когда поезд замедлил ход, я отпер дверь, вышел, закрыл ее за собой, прошел по поезду, так что между мной и Б-Семь оказалось несколько вагонов, постоял, глядя спокойно, с обычным интересом на движение на платформе, так же спокойно вышел на эту платформу и двинулся вдоль нее. В шляпе и пальто меня трудно было принять за пассажира, и никто не обратил на меня внимания.