Он нагнулся с почти детским нетерпением и стал открывать замки. Поза была превосходной. Я достал из кармана самое лучшее орудие, когда-либо изобретенное человеком для поражения неожиданно появившегося врага. У первобытного жителя пустынь не было ни ножей, ни ружей, и он заставил песок служить себе. Мешочек с несколькими пригоршнями песка – и череп треснет, как яичная скорлупа: очень аккуратно треснет, без шума и крови. Кенрик слегка хрюкнул и упал лицом вперед на сумку. Я запер дверь и посмотрел, не идет ли у него из носа кровь. Кровь не шла.

Я подтащил его к полке и затолкал под нее. Это был мой единственный просчет. Половина пространства под полкой была занята какой-то вагонной конструкцией, и, как ни худ и легок был Кенрик, его колени торчали из-под полки. Я снял пальто и бросил его на полку, чтобы, свисая, оно скрыло его ноги. Только я успел уложить складки так, что они одновременно и скрывали то, что следовало скрыть, и выглядели достаточно естественно, как раздался свисток. Я положил половинку моего билета до Скоона и мою плацкарту в спальный вагон на полочку под зеркалом, где Йогурт должен был обязательно увидеть их, и пошел по коридору к уборной. Никто не интересовался ничем другим, как только моментом отхода поезда. Я заперся в уборной и стал ждать.