– В Любушкином согласии? – переспросила я. – Но…

– Не веришь? – огорченно сказала она. – А ты верь! Митька – черный рыбак. Чудище, осташ. Мирон хотел девок освободить, но Митька ружжо наставил. Говорит, уходи, жалею тебя за доброту. Последний раз жалею. Пути наши теперь разошлись. И больше, говорит, не увидимся. Вот так-то. Так оно и понятно: теперь ему одна дорога.

Она помолчала, сурово глядя на гору.

– Освободить девок, – повторила я. – Значит, они живы?

– Живы.

– И где они?

– Так я же говорю: в Любушкином согласии. Откуда бабка Миронова. Ой, он парнем еще тот был ходок. Все оттуда идет! Кровь, дочка – не вода.

– Но если девки живы, – сказала я. – то почему Мирон не пошел в полицию?

– Нам нельзя, дочка. Мы отдельно.

– Но это живые люди!

– Да. И Митя матерью поклялся и сестрой своей, что отпустит девок.

В этот момент в окно стукнули. Я снова увидела мальчишку. Он подавал какие-то знаки.

– Картошка сварилась, – сообщила женщина. – Сейчас принесу. У тебя посуды своей нет?

– Нет. Откуда?

– Я бы молока налила, – объяснила она. – В нашу-то нельзя. Ты прости, что в дом не зову, у меня муж строгий, не разрешает, чтоб на святые образа смотрели. Можешь к Бердюгиным пойти, если надо заночевать. Они пускают. Я отведу.

– Нет, я уже скоро поеду.

– Подожди. Я сейчас…

Она ушла за картошкой.

Я сидела на завалинке и смотрела на зубец Белухи, все еще различимый на фоне темнеющего неба. Справа от него уже появилась первая голубая звезда.

Она вышла с вареной картошкой на газете. Положила ее мне на колени, я почувствовала приятный жар. Она достала из кармана кулек с солью и насыпала на газету немного.