– Когда придет время, мы начнем выводить тебя в свет. Сначала что-нибудь простое, где будет только ближний круг. Мы выберем тех, кто благосклонно отнесется к твоему возвращению. Думаю, когда ребенок подрастет, ты сможешь пойти на стажировку. Или стать секретарем.

– Ты такая лицемерка.

Эстер скорее удивилась, чем оскорбилась.

– Прошу прощения?

Эмили устала возводить стену между своими мыслями и своим языком. Довольно утомительно постоянно быть деликатной, особенно когда никто – никогда – даже не пытается быть деликатным с ней.

Она сказала своей матери:

– Ты с высокой трибуны проповедуешь о том, как важно женщинам быть сильными. Ты прямо-таки излучаешь неуязвимость. Ты заставляешь всех думать, что ты бесстрашная, но каждый твой поступок, каждый твой жизненный выбор продиктован тем, что ты боишься.

– Боюсь? – Эстер фыркнула. – Юная леди, я никогда ничего в жизни не боялась.

– Сколько раз отец бил тебя?

Эмили сковала ее стальным взглядом.

– Аккуратнее.

– А то что? – спросила Эмили. – Папа поставит мне еще один синяк? Выкрутит бабушке запястье, пока она не закричит? Будет тащить тебя за руку по лестнице и бить расческой?

Эстер не отводила взгляда, но смотрела сквозь Эмили.

– Ты так боишься того, что о тебе подумают люди. Вот почему ты остаешься с папой. Вот почему ты хочешь запереть меня дома. Ты потратила всю жизнь на то, чтобы делать то, чего от тебя хотят люди.

– Потратила всю жизнь? – с издевкой переспросила Эстер. – И что это за люди, позволь тебя спросить?

– Люди – это все остальные, – ответила Эмили. – Ты не позволила мне сделать аборт, потому что об этом могли узнать люди. Ты не позволила мне найти приемную семью, потому что люди могли использовать это против тебя. Ты заставляешь меня уйти из школы, потому что люди сказали, что это нужно сделать сейчас. Ты ведешь себя так, будто полностью контролируешь свою жизнь, формируешь свое наследие, но на самом деле ты до ужаса боишься, что люди могут отнять у тебя все в любой момент.