Петерс нагнал на нее такого страху, что Мария Игнатьевна согласилась на отъезд в Ревель, якобы к детям, хотя в последние дни перед расставанием, разговаривая и наблюдая за Локкартом, она не видела никаких перемен с его стороны по отношению к ней. Наоборот, он так грустил, переживая будущую разлуку, что Мура готова была отказаться от хитроумного плана Петерса. Но Яков Христофорович сказал: «Нет! Это невозможно!», и она подчинилась. В Москве стоял жаркий июль, дышать было нечем, и почему не устроить себе маленький отпуск на природе, в Подмосковье. Она не служанка, чтобы зависеть от прихоти даже любимого мужчины, а Роберт уже стал раздражать ее своим упрямым желанием выйти в заговорщики. Но лето, лето, и в старые времена никто не сидел в душном городе. Старые дворянские привычки сказывались.

А тут еще Петерс странным образом взволновал ее как женщину. Он смотрел на нее с таким страстным обожанием, что ноздри его дрожали, как у норовистой лошадки. Он чем-то напоминал крепкого выезженного жеребца, его сильная плоть трепетала, и Мура, сама того не ожидая, была захлестнута этой страстью и невольно поддалась ей. Яков не такой утонченный, как Локкарт, даже полная противоположность ему, в каждом жесте, движении являл настоящую мужскую силу, по которой Мура уже стосковалась. Когда тебя кормят одними пирожными, в один прекрасный день столь отчаянно захочется ломоть черного хлеба и соленых огурцов, что отдашь за них любые деньги. Так с нею и случилось. После сентиментальных вздохов и обожаний Роберта ей захотелось грубых ласк и объятий. Кто познал многие таинства любви, голодным пайком не удовлетворится.

— Ты здесь отдохнешь, — принося из прихожей коробку с продуктами, проговорил Петерс. — Как твой англичанин?

— Яков! — сотворив умоляющий взгляд, улыбнулась Мура. — Но я еще и женщина. Давай о делах поговорим завтра.

— Хорошо, не буду. Нов последнем донесении он говорил о каком-то заговоре, у нас все взбудоражены, мы не можем сидеть и ждать у моря погоды. А теперь он сменил шифр и способ отправки материалов. У меня нет людей, чтобы следить за всеми его курьерами, помощниками, за вашей кухаркой, в конце концов, к сестре которой он питает, видите ли, нежные чувства. — Петерс нарочно упомянул имя цыганки Марии Николаевны, доводившейся родственницей их кухарке, чьи песни любил слушать Роберт, чтобы вызвать ревнивую нотку в чувствах Муры, но она никак не отреагировала на эту фразу, разбирая коробку с продуктами.

— Ты с ума сошел, Яша! Даже икра! Ты что, ограбил банк? Это же стоит, наверное, уйму денег! Но я давно не пила шампанское и все тебе прошаю! Давай открывай, и устроим пир горой!