Они молча прошли в спальню и оставались там почти час, не разлучаясь, не отстраняясь друг от друга ни на миг, утоляя любовный голод и позабыв обо всем на свете. Они даже не заметили, как на пороге спальни возник Синицын. Он появился, как привидение, бесшумно, незаметно и встал на пороге, неподвижно глядя на них. Ключ от квартиры ему сделали давно, но он сумел перекусить и цепочку, на которую Аглая Николаевна закрывала дверь.

От неожиданности ни Ксенофон, ни она не могли вымолвить ни слова, словно загипнотизированные его страшным немигающим взглядом.

— Я давно догадывался об этом, давно… — хрипло выговорил Синицын.

Губы его подрагивали, он продолжал жадно смотреть на Аглаю Николаевну, натянувшую одеяло до подбородка. Ее трясло, как в лихорадке, и Каламатиано, обняв ее, прижал К'Себе.

— Тебе не нужно было этого делать, Ксенофон Дмитриевич, — еле слышно выговорил подполковник. — Совсем не нужно. Но ты сделал. — Он выдержал длинную, томительную паузу, точно не мог разомкнуть рот, с таким нечеловеческим трудом ему давалось каждое слово, и от этих его мучений застигнутым врасплох любовникам становилось еще страшнее. — Мне жаль, что ты так поступил. Хотя я предупреждал тебя. Ты же помнишь?..

Каламатиано кивнул. Синицын, морщась, снова выдержал долгую паузу. Казалось, что сейчас он может предпринять любое действие: вытащить револьвер и застрелить их, или убить одного Кссцо-фона, или застрелиться на их глазах. Все, оцепенев, ждали его последнего слова.

— Жаль. Извинигс, Аглая Николаевна!

Подполковник развернулся и ушел, хлопнув дверью. Несколько секунд они еще лежали, обнявшись, потом она поднялась, чтобы закрыть дверь.

— Он цепочку клещами перекусил, а мы даже не услышали, — прошептала она. — Что теперь делать?

— Надо купить новую цепочку, — сказал Каламатиано.

— Разве я говорю о цепочке?! Я боюсь! Он пригрозил, что убьет тебя! Я этого не переживу!

Она бросилась к нему на грудь, заплакала.

— Ну какая глупость! — попытался улыбнуться Ксенофон Дмитриевич. — Мало ли кто мне грозит! Успокойся, я прошу тебя! Давай попьем чаю!

Аглая Николаевна, чтобы хоть чем-то занять себя, стала заваривать чай, но руки у нее дрожали, и она просыпала на пол заварку, а новые щепоти высыпала в сахарницу, перепутав ее с заварным чайником. Ксенофон Дмитриевич усадил ее на стул и сам принялся хозяйничать.

— Иногда мне кажется, что Синицын и Гришу, моего мужа, убил, — вдруг проговорила Аглая, глядя на Каламатиано. — Я его как-то расспрашивала, это давно уже было, просила рассказать обстоятельства, при которых погиб мой муж. Ефим Львович в том бою тоже участвовал. Он сказал: «Когда я подполз к нему, он был еще жив. И я почему-то подумал, что если Гриша сейчас умрет, то Аглая достанется мне. И Григорий умер». Вот такую фразу он сказал. Страшную, правда?