— А почему не позвали на помощь? — улыбнувшись, спросил Каламатиано.
— Это было ужасно, мы несколько раз, когда искали его, пробегали мимо этого колодца, а он слышал наши голоса и даже не откликнулся!
— Подожди, мама, не перебивай, дай сам расскажу! Я просто себе представил, что я, к примеру, на необитаемом острове, там позвать некого, и что я буду делать?! Поэтому я решил, что должен обязательно выбраться сам. Я поставил себе такую отважную задачу и решил ее во что бы то ни стало осуществить. Чтение Стивенсона, Майн-Рида, Купера — вы понимаете, откуда такие мысли произрастают. Но выбрался же. Хотя сидеть в вонючей жиже удовольствие, надо сказать, малоприятное. Но это я все говорил лишь для того, что, выучившись почти ничего не бояться, я довольно скверно себя чувствую в обществе Ефима Львовича…
Лесневский поднялся, нашел где-то папиросу и принес спички.
— Петя? — умоляюще проговорила Аглая Николаевна.
— Мам, ну одну! Честное слово! — Он закурил.
— Но зачем же тогда вы поддерживаете с ним дружбу? — не понял Ксенофон.
— Резонный вопрос. Поначалу Ефим Львович мне нравился: крепкий, волевой, мужественный, он умеет производить впечатление, но потом, когда начинаешь замечать эти отклонения, то поневоле думаешь, как бы дать деру, отлипнуть, но не тут-то было! Он уже держит тебя сам, причем держит мертвой хваткой, и ты не можешь двинуться ни вправо, ни влево. Стоит мне заболеть, вон мама знает, как он в тот же день вечером уже здесь, несет всякие продукты, лекарства, мед, травы и постоянно твердит: отец, умирая на фронте, завещал мне, то есть ему, стать для меня вторым отцом. Куда вот от этого денешься? И он как бы исполняет свято эти обязанности, хотя они для меня хуже хомута. Я пробовал один раз взбрыкнуть, поссориться с ним, но он мне в грубоватой такой форме сказал: ты от меня не открестишься! А если еще раз попытаешься это сделать, я возьму тебя, как кролика, за одну и вторую ногу и раздеру пополам.
Аглаю Николаевну даже передернуло, и она съежилась, как от озноба. Каламатиано усмехнулся, покачал головой.
— Как вам такое заявление второго отца, Ксенофон Дмитриевич? Не правда ли, впечатляет своей отеческой заботой?! — Леснсвский усмехнулся.
Петя весь вечер пил с Синицыным, а потом махнул еще стакан водки с Каламатиано, и его немного развезло. Он раскраснелся и говорил без умолку, рассказывая эту страшную историю.
— Но я, как уже сказал, его боюсь. Мне, честно говоря, больше всего страшно за маму. Синицын постоянно твердит, чтобы я ее уломал, уговорил…