Каламатиано позавидовал этой мощной энергии Рейли.

— Через три дня, — сообщил Ксенофон Дмитриевич, — двадцать пятого августа, мы с Пулом ждем тебя в консульстве. Будут и французы, Лавернь с Гренаром…

— Кстати, они где сейчас живут?

— В вагоне на запасных путях Николаевского вокзала.

— Чтобы в случае чего рвануть первыми! — рассмеялся Сид.

— Послушай! Хватит уже анархии. Нам надо объединиться, скоординировать наши планы и выступить единым фронтом. Сразу же после этой встречи я поеду в Самару к чехословакам, чтобы они в назначенный нами час начали наступление на Москву.

— Гениально! Боже, как я тебя люблю, Ксенофон! — Рейли бросился к нему, чтобы расцеловаться, но Каламатиано успел увернуться, он не любил пылких мужских объятий. — Неужели мы нашими скромными силами сумеем срезать этот нарыв?! Хо-хо! — Pейли допил виски. — Это будет что-то! У господина бывшего английского генконсула даже ноздри раздулись, когда я показал ему вексель на пять миллионов.

— А как его Мура?

— Я ее не видел, поскольку мы встречались в «Трамбле».

— Я ему позвонил 28 июля, Мура в этот день вернулась из Ревеля, и Локкарт даже не смог со мной разговаривать. Он лишь промурлыкал: «Извини, но сегодня вернулась Мура, я должен быть с ней»! Больше я ему не звонил.

— Ни в каком Ревеле Мура не была! — усмехнулся Сид.

— А где?

У Рейли крутился ответ уже на кончике языка, этого острослова так и распирало от желания поделиться самой сокровенной тайной, но он удержался. Ксенофон мог бы надавить на него, и Сид никуда бы не делся, но Каламатиано были неинтересны похождения этой женщины. После искренней и прекрасной в своей естественности Аглаи Николаевны Мура вдруг предстала для Ксенофона Дмитриевича совсем в ином свете: манерной и фальшивой.

— Извини! — шумно выдохнул Рейли. — Но дал слово. Не могу сказать. Но запомни: остерегайся этой женщины, я тебя уже предупреждал!

Он наполнил стаканы.

— У меня есть свежие огурцы, соль, хлеб и тушенка. Хочешь? — снова спросил Каламатиано. — Извини, но мои на даче, поэтому живу, как заправский холостяк.

— И давно?

— Почти все лето.

Рейли присвистнул.

— Тушенку не надо, а огурцы и хлеб тащи!