– У меня крайне чувствительная кожа. Я весь покроюсь сыпью.

После этого он завернулся в штору и съежился в углу комнаты, хотя перепачканный им матрас уже успели перевернуть и застелить чистым бельем. Мэлоун решил, что Суини, наверное, любит заворачиваться в шторы. Это объясняло, почему Дани так остро отреагировала на шторы в квартире над клиникой доктора Петерки.

– Я страшно замерз. Мне так холодно, что я совершенно не чувствую пальцев на руках и ногах, – причитал он. В комнате было так жарко, что все собравшиеся в ней мужчины ослабили галстуки. Рукава на рубашке Суини тоже были закатаны. Окна решено было не открывать, чтобы с улицы не было слышно криков. К тому же Фрэнсис Суини вполне мог попытаться выброситься в окно.

Приехал Килер со своим полиграфом. Он ждал, пока Фрэнсис Суини достаточно придет в себя – до тех пор никаких оценок делать было нельзя.

– Как же надо было напиться, чтобы очнуться через несколько дней и все равно вести себя так, как он? – изумлялся Коулз.

– Думаю, поэтому он никогда не бывает трезвым, – отвечал ему Гроссман. – Алкоголь приводит его в рабочее состояние. Но он не знает меры, не понимает, когда ему пора остановиться.

Мэлоун старался изо всех сил не обращать внимания на темное пятно, липшее к плечам Суини и сопровождавшее его, когда тот был в сознании. Никогда прежде он еще не видел подобной тени, и от этого ему было не по себе.

Они спали по очереди, в номере по другую сторону коридора. Домой Мэлоун вернулся всего однажды. Он вымылся, переоделся, поцеловал Дани – так, словно оба они тонули, – и снова уехал в омерзительно пахнувший гостиничный номер, чтобы сидеть и смотреть, как Фрэнсис Суини потеет, трясется и орет.

Доктору Гроссману:

– Вы что, врач? Какой врач-то? В хирургии небось не работали? От вида крови в обморок хлопаетесь?

Леонарду Килеру:

– Слышал я о вашем приборчике. Это все лженаука. Цирковые фокусы. Я не обязан отвечать на ваши вопросы. Вы вообще знаете, кто я?

Мэлоуну:

– Как вас на самом деле зовут? И зачем вы здесь? Вы что, следите за мной?

– Моя жена здесь. Она ведь здесь? – порой бормотал он. – Мэри? Мэри? Я знаю, что ты здесь, Мэри. Это она навела тебя, Несс? Небось наговорила обо мне всякого. Она тратит все мои деньги, но с сыновьями видеться не дает. У тебя-то сыновей нет, а, Несс? И жена от тебя ушла. Я видел тебя на балу. Ты один пришел. Надо было нам прийти вместе. Самые видные холостяки в городе.

Он требовал, чтобы его отпустили, кричал о своих гражданских правах, угрожал, что Элиота распнут на главной площади города, но при этом казалось, что ему едва ли не нравится все, что с ним происходит. Словно прямо сейчас воплощались его мечты. Он был откровенно одержим Элиотом.