– Да. Обо мне. О каждой чертовой вещи, которой касается. И при всем при этом она очень добра. Не понимаю, как ей удается сохранять доброту. Черт дери, да я бы так ни за что не смог.
– Наоборот, все ты смог. Именно этим ты и занимался всю жизнь. До этих самых пор. И поэтому ты совершенно один. Потому что ты охраняешь добро, – мягко, по-доброму проговорил Несс.
Ему нужно было пройтись. Размяться. Он поставил пустую чашку и встал. Элиот с состраданием взглянул на него, и Мэлоун снова сел.
– Меня никто никогда не
Несс нахмурился:
– Не понимаю, Мэлоун, о чем это ты.
– Как тебе кажется, это присуще всем людям – считать, что нас никто не знает? Не знает по-настоящему, глубоко, до конца? И при этом бояться, что если кто-то нас узнает, то убежит без оглядки?
– Она тебя знает. И она от тебя не убежала, – подытожил Элиот.
– Нет. Не убежала. И господь надо мной смеется.
– Ну уж не драматизируй, старик.
– Я говорю это безо всякой горечи. По крайней мере… мне так кажется. Я никогда не считал, что заслуживаю лучшего, и, значит, не могу возмущаться тем, что выпало на мою долю. Но я
Плоды гниют. Люди стареют. Вещи ломаются. Ничто не длится вечно.
– Значит, когда здесь все закончится, ты просто… отпустишь ее?
– Ради ее же блага.
– Может быть, – кивнул Несс. – Кто знает.
Они помолчали несколько секунд.
– Ты не должен так говорить, – заметил Мэлоун. – Ты должен убеждать меня в том, что все может получиться.
– А может?