Целую минуту Пиджак осмыслял, что создание у него перед глазами – человеческое существо ста четырех лет от роду. Женщина почти полностью облысела. Мышцы лица обмякли, создавая впечатление, будто щеки, губы и мешки под глазами тянет к земле какая-то магнетическая сила. Рот сполз почти на подбородок, уголки опустились, придавая лицу выражение вечного недовольства. Те волосы, что остались, напоминали яичницу в виде ниток, торчали дикими клоками и прядками, словно у взвинченного, измученного, древнего, испуганного профессора. Из-под накрывавшего одеяла виднелся подол халата, голые ноги были всунуты в тапочки на два размера больше. Была она такой крошечной, что занимала только треть коляски, и притом сгорбилась, изогнулась в форме вопросительного знака.

Он не помнил сестру Пол отчетливо. В годы, когда она еще служила в церкви до того, как переехать в дом престарелых, он слишком много закладывал за воротник. Ушла она раньше, чем его рукоположили и спасли. Да и без того он ее не видел почти двадцать лет, а если бы и видел, то все равно обнаружил бы, что для всех, кто не знал ее близко, она практически неузнаваема.

Сперва Пиджак покачивался, пережидая головокружение и надеясь, что не потеряет сознание. Его чуть не опрокинула навзничь внезапная жажда. С другой стороны от ее кровати он увидел графин с водой. Показал на него и спросил: «Можно?» Не дожидаясь ответа, поплелся, схватил и сделал короткий глоток прямо из горла, потом понял, насколько изнемогает, и выхлебал до дна. Закончив, грохнул графином о тумбочку, пытаясь отдышаться, затем громко рыгнул. Полегчало.

Он снова взглянул на нее, стараясь не таращиться.

– А ты тот еще фрукт, – сказала она.

– Чего?

– Сынок, ты впрямь очевидец кошмара. Страшный – хоть святых выноси.

– Не всем же быть красивыми, – пробурчал он.

– Ну, ты точно не самоцвет, сынок. У тебя лицо в самый раз для рекламы плавок.

– Мне семьдесят один, сестра Пол. В сравнении с вами я еще цыпленок. Что-то не вижу, чтобы ради вас тут ухажеры кульбиты выделывали. Уж хотя бы у меня на лице нет столько морщин, что их и десять дней дождя не напоят.

Она прожгла его пристальным взглядом – глаза как уголья, – и на миг Пиджака посетила устрашающая мысль, что старая карга превратится в ведьму и наведет на него моджо, жуткую порчу. Взамен она запрокинула голову и расхохоталась, раскрыв рот, полный десен, с одним-единственным желтым зубом, торчащим, как шарик масла на тарелке. Ее завывания и карканье напоминали козлиное блеяние.

– Немудрено, что Хетти тебя терпела! – прогоготала она.