– Никогда я не была нормальной, – сказала Дина. – Однажды я – такая милашка с ведерком и совочком – копала яму в песке и на дне увидела лицо. Похожее на мужское, все сплюснутое, корчащее гримасы, как бы пытаясь очистить от песка глаза и рот. Я закричала, но когда прибежала мама, лицо уже исчезло. И такое случалось не только в Брокен-Харборе. Как-то раз я сидела в своей комнате, и…

Я больше не мог это выносить.

– Богатое воображение и душевная болезнь не одно и то же. Детям вечно что-нибудь чудится. Только после смерти мамы…

– Нет, Майки, не только. Ты не знал, потому что, когда я была маленькой, можно было списать это на детское воображение, но так было всегда, и мамина смерть тут ни при чем.

– Ну… – начал я, чувствуя себя очень странно – мозг вздрагивал, словно город во время землетрясения. – Значит, возможно, тебя травмировала не только смерть мамы. Она ведь регулярно страдала от депрессии, с самого твоего рождения. Мы изо всех сил старались скрыть это от тебя, но дети же все чувствуют. Может, было бы лучше, если бы мы не пытались…

– Да, вы старались как могли, и у вас отлично получалось. По-моему, я вообще ни разу не беспокоилась за маму. Я, конечно, знала, что иногда она болеет или грустит, но понятия не имела, что это очень серьезно. И я не из-за этого такая. Ты вечно пытаешься меня организовать, аккуратненько подшить в соответствующую папку, – а я, черт побери, не одно из твоих дел.

– Я не пытаюсь тебя организовать. – Мой голос звучал пугающе спокойно, словно его искусственно генерировал какой-то далекий синтезатор.

В памяти, будто раскаленные хлопья пепла, закружились обрывки воспоминаний: четырехлетняя Дина в ванне орет как резаная, цепляясь за маму, потому что бутылка шампуня на нее зашипела, – я тогда подумал, что она просто пытается избежать мытья головы. Дина между мною и Джери на заднем сиденье машины сражается с ремнем безопасности и с жутким мычанием грызет пальцы до крови и багровых синяков – даже и не помню почему.

– Я всего лишь говорю – разумеется, это из-за мамы. А из-за чего еще? Клянусь, тебя никогда не ругали, не били, не морили голодом – даже по попе, по-моему, ни разу не шлепнули. Мы все тебя любили. Если все это не из-за мамы, тогда из-за чего?

– Нет никакой причины. Вот это я и имела в виду под словом “организовать” – я сумасшедшая не из-за чего-то. Я просто такая.

Голос у нее был ясный, ровный и прозаичный, и она в упор смотрела на меня с выражением, похожим на сочувствие. Я сказал себе, что связь Дины с реальностью в лучшем случае хрупкая и что если бы она понимала причины своего безумия, то не была бы безумной.