«Журналист» не стал настаивать. Снова взялся выспрашивать:
– И все-таки больше никаких известий не поступило от Ларисы?
– Нет, нет, не было ничего.
– А это письмо? Оно у вас в архиве единственное осталось от исчезнувшей тетушки? А остальные послания?
– Больше ничего от нее не сохранилось.
– Никаких вещей? Безделушек? Ничего?
– Совершенно ничего.
– А письмо? Оно ведь отцу, Петру Ефремовичу, адресовано? Как оно в итоге у вас оказалось?
– Как мне мама потом рассказывала, когда отец исчез, она стала его бумаги просматривать. Вдруг какой-то намек найдется или след. Или компромат, который надо срочно уничтожить: не дай бог, с обыском придут. Вот она это письмо и нашла. И припрятала. Никому не показывала – до самого пятьдесят шестого года.
– А с обыском-то приходили?
– Нет! Мама говорила, что искали дедушку чисто формально.
– Может, тетушка ваша, Лариса Дороган – так же, как он? Тогда, в двадцать девятом году, тоже сбежала?
– Я себе тот же самый вопрос задавала. Но от чего ей-то надо было бежать? Двадцать девятый год совсем не тридцать шестой, и ничто ей тогда не угрожало.
– Может, мы не знаем всего?
– Может быть, может быть… Так я не понимаю: вы о ком собираетесь статью писать? О деде моем? Или о Ларисе?
– О деде? Нет. О нем много написано. Скорее, о Ларисе.
– Только не надо вот этого: «Зловещая тайна Казарлыцкого кургана! Куда сто лет назад пропала молодая женщина-археолог?»
– Нет, такого не будет. Это я вам обещаю, – с чистой совестью проговорил Данилов. – А скажите, у вас, случайно, Ларисиных фото не сохранилось?
– Всего одно-единственное. В составе семьи.
И она протянула «корреспонденту» современную отпечатанную фотокопию старой студийной карточки. На белом поле внизу значилась карандашная пометка: 1928 г. На фото запечатлена была семья: волевой мужчина лет сорока в гимнастерке, с залысинами, очень симпатичная дама лет тридцати пяти в белой блузке и двое детей: девушка лет восемнадцати и малыш двух-трех годиков в матроске.
– Вот они, вся семья Дороган. Прабабушка моя Калерия Вадимовна, видимо, сниматься не пожелала, дама она, как рассказывают, была характерная. А все остальные, значит, тут в сборе: дедушка мой беглый Петр Ефремович, бабушка Ксения Илларионовна и дети – Митяша, мой будущий папа, и Лариса.
– Мы переснимем?
– Не надо, можете забрать себе. Я для вас специально эту копию сделала. Это единственная оставшаяся фотография Ларисы, больше я нигде ее изображения найти не смогла.
Интервью закончилось, дама с достоинством пожала обоим «корреспондентам» руки.
Данилов распростился с Дариной: она осталась в заведении ждать (разумеется!) бизнес-такси, которое отвезет ее в Пулково.
– Надеюсь, на рейс в двадцать два тридцать успею.
А Данилов побежал на Лиговку: захватить в петренковской квартире Варю с малышом, распрощаться с Ольгой Николаевной и поспешить на «Красную стрелу» в Москву.
Глава 9 Летний дуб
Глава 9
Летний дуб
Сборы были недолги.
Почему-то казалось – причем всем троим, Варе, Данилову и Дарине! – что лететь на Алтай надо срочно, сверхсрочно, молнией!
Казалось бы: если и оставалось там
Но нет: даже Варя говорила, что ехать следует прямо сейчас – или никогда.
Возможно, ведьма на нее морок наслала? Как и на Данилова? Хотя он на себе никакого
Когда они возвращались из Северной Пальмиры в Москву, опять на «Красной стреле», в темноте ночного купе Варя ему прошептала: «Ты, пожалуйста, не гордись, что я тебя ревную к этой девице и потому одного с ней не отпускаю. Ни в Питер, ни теперь на Алтай. Дело не только в этом (хотя и в этом тоже). Я чувствую, что буду там очень нужна тебе – не знаю пока, зачем и почему».
А он спросил Варю про другое:
– Скажи, а мы Сеню с тобой завели в гостинице «Гельвеция»? Когда возвращались из Эстонии? Помнишь, я тогда Петренко в Кузнечном переулке наутро встретил? А он потом на Лиговке рассказал про Козлова, что тот натворил и сможет еще натворить?
– Мне кажется, да, – проговорила она, прижимаясь к нему. – Сенечка начался тогда.
– Но тогда не сходится. Ведь ты сказала, помню, под Новый год: беременность шесть недель. А возвращались мы из Таллина десятого сентября. Не сходится.
– Ну, что-то мне врачи приуменьшили, что-то я приврала. Главное, Сенечка точно родился через сорок недель, начиная с той даты.
Возвращение в ночном поезде в Москву, когда они лежали, обнявшись, на одной полке, – а Сенька мирно дрых на соседней за защитным бортиком, – почему-то очень запомнилось Данилову.
Как и вечер в Питере, когда они успели немного погулять, взявшись за руки, только вдвоем.
Давно подобного не было – после рождения Сеньки ни разу.
Они под неугасимым солнцем белой ночи дошли тогда до Фонтанки.
Потом заглянули в магазин на Владимирском, купили Ольге Николаевне Петренко в подарок расписное блюдо от Императорского фарфорового завода для украшения кухни.
Однодневная, как в студенчестве, поездка в Северную столицу запомнилась, словно долгое и насыщенное путешествие.
А Варя вдобавок задание Петренко успела выполнить. Когда Данилов с ведьмочкой отправились на встречу с Евгенией Дмитриевной Дороган, она незаметно приныкала ее чашку, аккуратно положила в полиэтиленовый пакет и сунула в сумку.
Когда вернулась в столицу, несколько дней не могла трофей полковнику отдать. Наконец он сам заскочил однажды вечером, перехватил искомое. Для чего, почему, – пояснять опять-таки не стал, а Кононова не спрашивала; знала, что все равно не скажет.
Они с Даниловым вовсю готовились к поездке. Почему-то снова захотелось унестись куда-то. Оба однажды признались самим себе и друг другу, что утомились: обрыдло размеренное существование, дом-работа-ребенок. Наверно, именно потому они бросились в грядущую экспедицию, будто в омут, – не в поисках приключений и не из-за нетерпячки со стороны Дарины.
А ведьма подзуживала. Не успели они уехать из города на Неве, как она написала перед своим рейсом из Пулково: «Проработала маршрут на Алтай. Завтра пришлю вам на утверждение и, когда дадите добро, буду бронировать отели и билеты брать».
Сименс (антрепренер и менеджер Данилова) сразу взвился, услышав, что он собирается уехать. «Как?! Отменять назначенные визиты?! У нас каждый день расписан на три недели вперед! Ты что, не понимаешь, как это для бизнеса плохо?! Давай перенесем твою поездку на осень и хорошенько подготовимся. Там, на Алтае, и люди богатые есть, и санаториев полно. Устроим полноценные гастроли – никогда в тех краях не были, народ к тебе валом пойдет со своими проблемами! А сейчас вдруг срываться – это ж непрофессионально!»
Данилов и сам понимал, что бизнесу отъезд явно повредит, и перед людьми было совестно – теми, кто на визит к нему уповал и кому теперь придется отказывать. Уговаривал Сименса: «Пойми, форс-мажор, срочно надо ехать», – хотя, по правде говоря, никакого форс-мажора не наблюдалось, лишь вспыхнувшее горячее желание.
В итоге уговорились, что хотя бы ближайшую неделю он отработает. Уедет в понедельник, свой выходной, а к следующему воскресенью вернется. Тех клиентов, что записаны на дни, пока его не будет, они с Сименсом постараются разбросать на раннее утро или поздний вечер наступающей недели или на то время, когда Данилов появится. Придется по два дополнительных пациента ежедневно принимать. Тяжеленько, конечно, будет – но ведь он сам хотел!
Разница во времени с Алтаем съедала по дороге туда целый день. (Лететь в ночь с ребенком Варя категорически отказалась). Для нее с Сенькой купили билеты бизнес-класса. Дарина, естественно, тоже заявила, что путешествует только по высшему разряду.
Данилов стоически сказал, что ему лететь бизнесом совесть не позволяет: «Это барство дикое, в три раза переплачивать! Четыре часа всего в самолете, прекрасно проведу время в экономе!»
Кононова пыталась его уговаривать: дескать, он хорошо зарабатывает, может себе позволить подобную блажь, – но переубедить не смогла.
Вылетели в понедельник рейсом в полдесятого утра. Для Сеньки это был первый в жизни полет, и Варя волновалась: как перенесет? Как у него ушки на смену давления будут реагировать? Не станет ли орать как резаный на весь самолет – в бизнес-классе непростые люди летают, могут за подобное и ножиком в бок пырнуть (в бизнесе, как известно, столовые приборы не из пластика, а натурально металлические). Но нет. Малыш лишь покряхтел недолго на взлете, чуть всплакнул, но потом задрых без задних ног (вставать пришлось в половине шестого).
Данилов тоже неплохо себя чувствовал, хоть и в экономе. Когда круглые сутки напролет то работаешь, то с ребеночком занимаешься, то странные посторонние проблемы решаешь, посидеть спокойно, полистать глянцевый журнальчик и то счастье. А Варя и вовсе наслаждалась в просторном кресле, вкусно и не спеша ела, попивала винцо, которое постоянно подливала в бокал стюардесса.
Сидящая через проход молодая ведьма делала вид, что пресыщена полетной роскошью, от вина и горячего отказалась и дремала, откинувшись в кресле с неприступным видом.
День из-за смены часовых поясов закончился быстро, и в Горно-Алтайске они садились, когда время клонилось к вечеру.