Окинув страницы быстрым взглядом, я понимаю, что за некоторые годы записей почти нет: 2001-й – одно имя, 2010-й – четыре, в то время как в другие годы, похоже, была настоящая бойня: 1999-й – около двухсот имен, 2005-й – более трехсот. Некоторые имена написаны на других языках: испанском (Marta Dнaz, Laura Lуpez, Marta Gutiеrrez), итальянском (Bianca Gazzani, Francesca Ricci, Giulia Moretti) и даже китайском. От мысли, что эти ублюдки убили более тысячи женщин, выворачивает желудок. Меня охватывает неудержимое чувство отвращения к ним. Сегодня они должны умереть.

Я выпрямляюсь и перелистываю к первым страницам. Во мне больше страха, чем надежды. Я бы хотел ошибаться. Прочитав первые пятнадцать имен, я вдруг чувствую, как падаю с небоскреба, а желудок поднимается к груди. Вот оно, среди других записей с той же датой ее имя: «Аманда Маслоу, июнь 1996».

Глава 47

Глава 47

15 июня 1996 года.

Солт-Лейк-Сити

– Это еще что такое, Аманда?

– Ничего, мама. Пожалуйста, отдай, – ответила Аманда, пытаясь вырвать записку из рук матери.

– Стой смирно, Аманда! – прикрикнула Кейт.

Продолжая идти к дому, она прочитала вслух, словно не понимая написанного: «Аманда Маслоу, июнь 1996».

– Разве это твой почерк? Мне казалось, у тебя другой.

– Мама, отдай мне.

– С чего ты так разволновалась? Это просто записка. Ах вот оно что… Это письмо от какого-то мальчика?

– Нет, мам, не от мальчика. Отдай.

Кейт перевернула листок, даже не представляя, что она там обнаружит: та же самая девятиконечная звезда, которую она только что закрыла одеялом на стене в сарае. Увидев ее, Кейт застыла на месте.

Аманда закричала:

– Мама, пожалуйста!

Сама не понимая зачем, Кейт повернулась на сто восемьдесят градусов и, не взглянув на дочь, направилась в сарай с запиской в руках. Она сбросила одеяло, которым закрыла знак. Кейт завороженно смотрела на стену, полагая, что здесь должна быть какая-то ошибка, и снова посмотрела на звездочку на записке. Они были одинаковые, абсолютно идентичные в своей безупречности и непостижимом отсутствии человеческой оплошности. Пораженная до глубины души, она уронила листок на землю. Еще несколько секунд она смотрела на него, не слыша пустых объяснений Аманды.

Кейт повернулась к дочери и сказала:

– Не могу поверить, что ты способна на такое хулиганство.

– Что?! – воскликнула Аманда.

– Я не понимаю твоего поведения, Аманда. Я дала тебе шанс, а ты берешь и отплачиваешь мне тем, что разрисовываешь стену чужого дома. Я в тебе разочарована.

Аманда не верила своим ушам. «Слава богу, она думает, что это моих рук дело и что это я нарисовала».

– Завтра утром ты возвращаешься в Нью-Йорк, – сказала Кейт.

– Что? – переспросила Аманда. – Мама, клянусь, это не я.

– Ну, тогда объясни мне кто. У тебя в руках записка с твоим именем и знаком, который каким-то случайным образом оказывается на стене. Аманда, не держи меня за дуру. Завтра же ты возвращаешься к тете в Нью-Йорк. Эти каникулы для тебя закончены. Знаешь, мне обидно за твоего отца. Он надеялся, что в этом году мы отдохнем всей семьей так, как давно уже не отдыхали. Но теперь я вижу, что ты стала просто неблагодарной девчонкой.

– Мама, клянусь, это не я. Я не хочу уезжать в Нью-Йорк. Я хочу остаться. Клянусь. Это не я.

– Как тебе не стыдно врать матери!

– Мама, я не вру. Пожалуйста, поверь мне, – ответила Аманда, глотая слезы.

– Здесь больше не о чем говорить. Иди в свою комнату, сейчас же, – приказала Кейт.

Карла наблюдала за ссорой, не зная, что делать. Ей было больно видеть слезы сестры, и она с беспокойством смотрела, как Аманда убегает в сторону дома.

– Мама, – произнесла девочка, – она правда не может остаться?

Кейт наклонилась к дочери, погладила ее по щеке и сказала:

– Карла, милая, в этом году твоя сестра не хотела приезжать сюда. Она решила, что рисовать где вздумается, например на стене чужого дома, гораздо интереснее, чем быть с нами. Будет лучше, если она уедет с тетей Ирис, и через пару недель, возможно, она задумается над своими поступками.

– Она нас не любит?

– Ну конечно, любит, солнышко. Аманда всегда будет нас любить, дорогая, но ты должна понять, что сейчас у нее такой период, когда ей куда ценнее другие вещи, чем время, проведенное с нами.

Карла была опечалена тем, что сестра, с которой они всегда смеялись и веселились, теперь ведет себя не так, как обычно. Но даже с этими мыслями она зашла в дом, поднялась на второй этаж и вошла в комнату сестры. Та плакала, уткнувшись лицом в подушку.

– Аманда, я тебя люблю. Я буду скучать, если ты уедешь.

Только теперь девушка подняла глаза. Она не замечала присутствия сестры, пока не услышала ее слов. Удивительно, но Карла всегда оказывалась рядом, когда с ее сестрой случалось что-то плохое. Тыльной стороной ладони Аманда вытерла слезы, поднялась и обняла сестру.

– И я буду скучать по тебе, малышка, – сказала она.

– Не уезжай, Аманда.

– Я не могу. Ты же слышала маму.

– Да, но мы ее уговорим.

– Не переживай. Наверное, так будет лучше. Я уеду из Солт-Лейк-Сити, и мы снова встретимся в городе. Возможно, так я дам маме выдохнуть. Пока что у нее не было возможности насладиться этим отпуском.

– Но ты же пропустишь ярмарку!

– Ярмарка! – воскликнула Аманда.

– Да, ярмарка, – сказала Карла.

– О нет! Я совсем забыла про Джейкоба!

Глава 48

Глава 48

27 декабря 2013 года.

Квебек

Стивен ходил по хижине из стороны в сторону. Он был изнурен, но не мог лечь спать. Он содрогался от одной мысли, что мог совершить такое зверство над человеком. За годы адвокатской практики он научился сбрасывать с себя оковы предубеждений, чтобы зарабатывать на жизнь и обеспечивать достойное существование своей семье. После того что произошло в Солт-Лейк-Сити, его миссия защитника семейства приняла для него иной масштаб. Долгие годы он участвовал в деятельности «Семерки», но всегда чувствовал себя как бы отстраненным от происходящего, оторванным от своих собственных действий. В конце концов, не он доводил дело до конца. Он считал себя лишь посредником, который дает им то, что они просят, за возможность вернуть свою жизнь. Теперь, после того телефонного разговора, он понял, что, возможно, убил Клаудию Дженкинс зря. Он был растерян, не знал, обо что опереться, и со страхом смотрел в глубину ямы, где спала Сьюзан Аткинс.

Солнце взошло, лучи осветили серые, покрытые инеем сосны, окружавшие хижину. Стивен сел на ствол дерева, закрыл глаза, соединил кулаки и шепотом начал читать молитву. Он никогда не был католиком. Жизнь в городе отдалила его от веры, и он списывал это на недостаток времени. Несмотря на свою работу, на которой он должен был постоянно играть с законом, интерпретируя его в удобную для себя сторону, и нескончаемую ложь, к которой он был вынужден прибегать, чтобы выигрывать в суде, он был образцовым гражданином: со всеми вежлив, обожал проводить время с семьей и был хорошим соседом. Теперь, когда он оказался оторванным от реального мира, когда он разрушал жизни и сеял смерть, не проходило ни дня, чтобы он не молился. В молитвах он не просил прощения за свои поступки – он ни в коей мере не чувствовал своей вины, – он просил Бога, чтобы тот помог ему достигнуть цели.

Стивен рывком вскочил со ствола и вдруг заметил, что Сьюзан Аткинс дрожит. За прошедшую ночь температура резко опустилась до двадцати градусов ниже нуля. Он подумал, что даже с одеялом, которое он дал ей, она может умереть от переохлаждения. Что-то изменилось в нем. Он испытывал к Сьюзан странную смесь страха и нежности, будто тот звонок заставил его вновь ощутить ответственность: с одной стороны, из-за чувства вины, с другой – потому что не мог точно объяснить, какого черта он творит. Он подошел к одной из боковых стен хижины, взял алюминиевую лестницу и положил ее у края ямы. Сьюзан Аткинс подняла глаза, не понимая, что происходит. Стивен заглянул внутрь и сказал:

– Сьюзан, я вытащу тебя оттуда. Но сначала ты должна мне кое-что пообещать.

Сьюзан не могла поверить своим ушам. Ее похититель, из-за которого несколько часов назад она уже считала себя погибшей, дарил ей жизнь.

– Все что угодно, – единственное, что она осмелилась произнести.

– Не вздумай делать глупостей.

Сьюзан не ответила и только кивнула, дрожа от страха.

– Если ты попытаешься сбежать, я тебя убью. Если попытаешь напасть на меня, я тебя убью. Я не задумаюсь ни на секунду. Понятно?

– Да, – прошептала она со слезами на глазах.

Стивен опустил лестницу вниз и протянул Сьюзан руку, пока она поднималась по ней. Он смотрел ей в глаза, и, когда она сжала его сильную ладонь, ком встал у него в горле. Слишком долго он не проявлял сердечности и доброты. В испуганном взгляде девушки он снова увидел Аманду. В этом видении она просила его не сдаваться так близко к финалу, говорила, что он уже причинил слишком много горя, чтобы теперь повернуть назад. Держа Сьюзан за руку, он завороженно смотрел на нее. Она не знала, что это значит и что ей делать. Стивен сжал челюсти и сказал:

– Прости, Сьюзан. Я не могу.

– Прошу, пожалуйста, – взмолилась Сьюзан.