С этими словами я встала. Касё в знак прощания только молча кивнул головой.
Зайдя в переговорную комнату, я подумала:
– Что произошло между вами с Касё?
– Я ему нагрубила. Простите.
– Не извиняйтесь. Но все-таки, что случилось?
Заправляя волосы за ухо, она тихо ответила:
– Все-таки мне тяжело находить общий язык с мужчинами. Когда мы с ним разговаривали, я внезапно испугалась: мне стало казаться, что ему нельзя доверять, – Канна потупилась.
– Что заставило вас в нем сомневаться?
Канна подняла глаза и посмотрела на меня. На ней был очень милый бледно-розовый костюм. Мне стало любопытно, кто принес его ей: Кёко, Касё, а может, кто-то еще?
– Шлюха.
Сначала я даже не поняла, что она сказала.
– Я про господина Анно, – пояснила Канна, все так же не сводя с меня глаз.
– Разве можно так говорить…
– А что такого? Почему-то никого не смущает, когда так называют женщин. Чем мужчины лучше?
– Но почему вы решили, что Касё…
Теперь я поняла, почему он не хотел ничего рассказывать про свой разговор с ней. А ведь раньше он вскипел бы от ярости, скажи ему кто такое. Все-таки мы оба повзрослели… Слово «запонки» вернуло меня к реальности:
– Он каждый раз приходит в новых запонках. Каких у него только нет. Однажды он пришел в запонках с черными камнями, такие мог выбрать только мужчина. Когда я спросила о них, он сказал, что купил их сам, когда сдал экзамен на получение адвокатской лицензии. Значит, все остальные запонки – какие-то более сдержанные, какие-то более элегантные – подарки от разных женщин. Он по очереди носит их, при этом сами женщины ничего для него не значат, ему просто нравится коллекционировать их подарки как доказательство того, что он кому-то нужен. Это поведение психически нездорового человека, которому не хватает любви.
Во взгляде Канны читалась сильная боль. Может, она стала презирать Касё, потому что увидела в нем себя? А может, ревновала? Или ей показалось, что Касё играет с ней, как с другими женщинами? Тогда, в порыве гнева и отчаяния, Канна и написала письмо Кагаве. Она хотела убедиться, что для него она до сих пор особенная.
– Кто-то говорил вам, что вы психически нездоровы?
– Нет, но я сама все понимаю, – сухо ответила она, с отсутствующим видом разглядывая свои ногти.
– Уж не знаю, что там насчет запонок, но Касё искренне хочет помочь вам и относится к вашему делу очень серьезно. Мне кажется, вы зря себя накручиваете.
– Господин Анно говорил, что мы с вами – одного поля ягоды. Вы действительно считаете, что после этого ему можно доверять? Пусть даже он шутил.
Я посмотрела прямо на Канну, и та испуганно замолчала. Я сделала глубокий вдох. «Одного поля ягоды», значит. Касё и правда мог так сказать. Если я опровергну его слова недостаточно тактично, то могу задеть Канну. А если соглашусь, то сама окажусь в уязвимом положении. Да и вообще, стоит ли развивать эту тему? Я знала, как следует поступить, но почему-то мешкала. Я не могла понять, откуда все-таки у Канны взялся этот враждебный настрой по отношению к Касё и ко мне? Вдруг у меня появилась догадка.
– Вы случайно не общались в последнее время с мамой?
Кажется, Канна насторожилась.
– Нет, но мне пришло от нее письмо. Она написала, что переживает за меня.
– То есть она не приходила к вам?
– Нет, она все еще в больнице. Из-за меня.
– Да, наверное, вашей маме действительно нездоровится из-за случившегося, но ведь ничего бы не произошло, обращайся родители с вами иначе?
Канна отрицательно покачала головой.
– Нет, вы неправы. Всему виной только моя собственная слабохарактерность. Я лгунья, и с головой у меня не все в порядке. Находясь здесь, в изоляторе, я долго размышляла и наконец смогла посмотреть на ситуацию объективно. Если я буду продолжать трусливо сваливать всю вину на родителей, то никогда не изменюсь. Я должна признать, что совершила преступление, и взять за это ответственность, как и положено взрослому человеку.
Канна как будто говорила правильные вещи, но при этом меня не покидало ощущение, что она просто пытается скрыть свои настоящие чувства. Я могла только предполагать, но, скорее всего, в письме ее мать выставляла меня и Касё в плохом свете. Несмотря на усталость, я почувствовала негодование: я хороший специалист, сколько еще мать Канны будет позволять себе говорить про меня все что ей вздумается?!
– Канна, – решила я прервать ее размышления и сменить тему, – у меня есть к вам несколько вопросов. Сначала о ваших шрамах. Вы когда-нибудь рассказывали маме, что занимаетесь самоповреждением?
Канна переменилась в лице.
– Нет, – произнесла она таким тоном, будто не хотела продолжать этот разговор.
– Почему?
– Что почему? Я не понимаю, о чем вы говорите. Какое еще самоповреждение?
– Хорошо, давайте я задам другой вопрос. Вы рассказывали человеку по имени Игараси, который посещал уроки рисования вашего отца, о бывшем парне. Кто он? Вы помните, как его звали?
Естественно, Канна не ожидала, что мне уже так много про нее известно. Я бросила взгляд на часы. Оставалось еще семь минут.
– Я встречалась с ним, когда мне было двенадцать.
– В таком юном возрасте? Он, наверное, был вашим одноклассником?
– Нет, студентом. Я ушиблась… Шла как-то по дороге, упала и ушиблась, а он мне помог.
– Шли по дороге?.. – мягко переспросила я.
Выражение лица Канны смягчилось.
– Да, он помог мне обработать царапины. Потом я несколько раз приходила к нему домой. Мне очень нравилось проводить с ним время. Однажды я сказала ему, что люблю пончики «Мистер Донат», и он сразу купил мне штук шесть разных видов. А если я задерживалась у него допоздна, он провожал меня до станции, чтобы со мной ничего не случилось. До этого обо мне никто так не заботился. Это самые романтичные воспоминания в моей жизни.
– Как долго вы встречались?
По лицу Канны пробежала тень. Я смотрела на нее и ждала, что же она ответит.
– Около трех месяцев. Я тогда была совсем ребенком, поэтому вы можете себе представить, как на нас смотрели люди. У нас не было выбора. Если б мы продолжили эти отношения, Юдзи могли бы арестовать.
«Юдзи», – мысленно повторила я за Канной.
– Значит, его звали Юдзи?
Канна замялась:
– Давайте я расскажу о нем подробнее в письме…
– Спасибо. У меня остался последний вопрос, если вы не возражаете.
– Сегодня вы задаете много вопросов, – прошептала она.
Я согласно кивнула:
– Да, пожалуй. – Я боялась ее реакции, но все равно решилась спросить: – Канна, скажите, вы действительно хотели убить своего отца?
Повисла тишина. Время шло, Канна продолжала молчать. Значит, на этом наша встреча закончена. Я внимательно наблюдала за ней, когда она вставала из-за стола по указанию охранника. Канна вновь стала очень похожа на девочку с рисунка Намбы. В ее глазах читалось желание сбежать от реальности.
В тот момент я окончательно убедилась: она все еще не рассказала мне всей правды. Я думала, свое следующее письмо Канна будет писать долго, поэтому очень удивилась, получив его вечером спустя всего три дня после нашей встречи.