– Здравствуйте, – вежливо отвечаю я. – Какой у вас замечательный ресторан.

– Да, вон сколько народу пришло сегодня. Но это lovely[21] видеть вас здесь, немного newblood[22]! Этих-то типчиков я уже видел раньше!

И Пол кивает на Рози с Адамом. После чего перегибается через наш столик, его большое тело заставляет меня вжаться в спинку стула, а веер упирается мне в подбородок. Пол отпирает окна маленьким ключиком и распахивает их настежь. Прохладный вечерний воздух с легким налетом сигаретного дыма и летней зелени врывается в помещение и омывает наши разгоряченные лица.

– О, свежий воздух! Наконец-то! – выдыхает Рози.

– Вы уже придумали, что будете заказывать? – интересуется Пол.

– Еще нет, Силла только что пришла. Но немного вина будет в тему, что скажете, молодежь? Или возьмем игристого?

Мы с Адамом согласно киваем.

– Тогда мы закажем «Каву», – решает Рози. – Мне удалось уговорить сына остаться на ужин – следует отпраздновать такое событие. Это все равно что выиграть в лотерею.

Приняв заказ, Пол исчезает на кухне, и вскоре появляется так любящая гласные девушка из Лидингё с ведерком льда и бутылкой вина. Она наполняет наши бокалы, мы чокаемся и с наслаждением отпиваем сухое игристое с ярко выраженными цитрусовыми нотками.

– Боже, до чего вкусное, – восхищаюсь я.

– Погоди, это ты еще не пробовала здешние гамбургеры, – говорит Адам.

Мы листаем меню: почти все названия звучат крайне соблазнительно. Зная, куда иду этим вечером, я съела на обед только бутерброд с яйцом и выпила стакан яблочного сока и теперь рада, что не успела больше ничего в себя запихать. Когда официантка появляется снова, мы заказываем три разных гамбургера, которые договорились разделить поровну, а также салат из авокадо с зернышками граната и кедровыми орешками. Адам делает еще несколько глотков вина и, положив подбородок на костяшки пальцев, устремляет на меня внимательный взгляд.

– Знаешь, Силла… Ты становишься мне все более и более интересна.

– Кто, я?

– Да.

– Уж не знаю, что такого может быть во мне интересного.

– Еще как может! – восклицает Рози. – Хотя я уже почти все рассказала Адаму.

– Где прошло твое детство? – спрашивает Адам.

– В Стокгольме, на Пилгатан, в районе Кунгсхольмен.

– А, так ты, значит, столичная девчонка.

– Точно. Born and raised[23].

– А твои родители, они все еще… вместе?

Я замолкаю и пью вино. Чудно́, почти двадцать лет прошло, а мне до сих пор неловко слышать вопрос про моих родителей. Чаще всего я напрочь забываю о том, что не все росли такими, как я. Забываю, что у большинства есть и мама, и папа. Как это изначально и было задумано природой, Богом или кем там еще.

– Моя мама умерла.

За одну секунду насмешливое выражение на лице Адама сменяется удивлением. И следом легким смущением. Я машу рукой, чтобы пресечь все его дальнейшие попытки наступить мне на больную мозоль.

– Ничего страшного, это было давно, – говорю я.

– Я очень сожалею.

– Спасибо. Но мне было восемь лет. Так давно, как будто в другой жизни.

Рози с удивлением смотрит на меня. Наверное, думает о том, что несмотря на то, что всю последнюю неделю мы почти каждый день проводили вместе, она совершенно ничего обо мне не знает. Она наклоняет голову, и лицо у нее становится опечаленным.

– Но, Силла, как же так… Этого ты не говорила.

– Временами я забываю об этом.

– Бедняжка, росла совсем без матери.

Я начинаю ерзать на стуле. От излишнего внимания к моему застарелому горю мне становится крайне неуютно. Внезапно я чувствую себя совсем маленькой девочкой, хоть и сижу здесь в свежевыглаженном платье и с излишками туши на ресницах.

– Ей поставили Альцгеймер, когда она была еще молодой, совсем молодой. Это было ужасно, но я помню только отдельные фрагменты.

И это правда. Я помню мамины короткие прямые волосы, ее большие губы, когда она улыбалась, как она любила сидеть в своем желтом кресле с высокой спинкой в гостиной и смотреть из окна на нашу улицу, которая вела к Норр Мэларстранд. Как она постоянно листала какой-нибудь пыльный номер «Дамского света», «Амелии» или «Allers». Планировала очередную диету, составляла список покупок или тестировала свои и папины отношения с помощью какого-нибудь нехитрого психологического теста. Что-то из этого я действительно помню, а что-то потом рассказал мне папа.

И наверное, именно поэтому я и стала журналисткой. Словно в тот момент, когда я должна была решить, что стану изучать дальше, моя мама стояла рядом, словно дружественный призрак, и направляла меня.

Я знала, что хочу писать о человеческих взаимоотношениях. Расспрашивать людей. Выяснять факты. Потому что я любопытна. Я хочу понять. Разобраться что к чему. Меньше всего я хочу стать такой, какой стала моя мама в конце своей жизни. Женщиной, не контролирующей свои поступки. Больным человеком, который ничего не помнит и не понимает. Я знаю – такие вещи нельзя проконтролировать, и люди заболевают не потому, что так хотят. И все же мое неуемное любопытство в какой-то мере помогает мне создать иллюзию, что у меня все в порядке с головой.

Мой папа всегда говорил мне, что я чересчур любопытна. Ты прямо как парикмахерша, Силла, – у первого же встреченного тобой человека способна выспросить всю его жизнь! Но для меня это вовсе не критика, а комплимент. Вот только жаль немного, что порой я слишком нерешительна и боюсь узнать, что мне делать с полученной информацией.

Оторвав взгляд от своего бокала, я увидела, что Адам и Рози смотрят на меня. Я поняла, что пора разрядить обстановку.

– Зато мой отец жив!

Возможно, это прозвучало чересчур радостно, ну да ладно.

– Отрадно слышать, – сказал Адам. – И он все так же живет в Стокгольме?

– Ну да, почти. Он и его жена Сусси живут в Эльвшё и радуются жизни. Играют в гольф и пьют вино «Зинфандель» в коробках.

– Звучит чудесно, – одобрила Рози. – Кроме гольфа. Без него я могу обойтись.

– Я тоже, – кивнула я.

– И как твой отец относится к тому, что ты здесь? – полюбопытствовал Адам. – Что у тебя теперь дача?

Я тут же вспомнила папину реакцию, когда сказала ему, где собираюсь провести лето: Одна? Ты будешь жить там СОВСЕМ ОДНА? В лачужке из бумаги? А ВДРУГ ТАМ В ЗЕМЛЕ ЕСТЬ АСБЕСТ?!

– Он переживает. Но он вечно обо всем переживает. Настоящий паникер.

– Вполне логично, – кивнула Рози. – Потеряв однажды любимого человека, будешь следить за тем, чтобы этого не случилось снова.

– Тогда, пожалуй, не стоит ему рассказывать о том, что произошло на острове, – заметил Адам.

– К сожалению, он уже прочел об этом в газетах, – сказала я. – Готова поклясться, что в эту минуту он составляет план действий, как вытащить меня отсюда, да так, чтобы это выглядело как мое решение.

Когда наши бокалы пустеют, Рози достает из ведерка со льдом бутылку и наливает по новой. Мы чокаемся, пьем и болтаем об остальных владельцах садовых участков в дачном поселке. Поскольку до сих пор я общалась только с Рози, то многого не понимаю, но Рози с радостью делится со мной недостающими подробностями. В целом это выглядит следующим образом:

Ингрид-с-морковкой – вдова, ее муж скончался несколько лет назад от инсульта, и еще она самая большая сплетница во всей округе (смешно, а я была убеждена, что кое-кто совсем другой…). Анита и Пелле, которые живут в желтом домике в конце поселка, хвастаются в «Инстаграме» своим счастливым браком, и при этом Пелле в будние вечера кадрит парней в гей-барах в Стокгольме. А возле того голубого домика, что рядом с Розиным – который на самом деле принадлежит Ритве Перссон, но проживает там дочь Ритвы – Элин, – так вот, там часто пахнет травкой. И не свежеподстриженной газонной травой, а самой настоящей марихуаной. Да-да, по словам Рози, все именно так.

Мы с Адамом время от времени обмениваемся взглядами, смеемся над ее сумасшедшими историями, а когда приносят гамбургеры, мы аккуратно делим их острыми ножами на троих и принимаемся за еду. Они и в самом деле сногсшибательны, эти гамбургеры. Первый почти классика – с розовым мясом, жареным луком и майонезом с трюфелями. Второй вегетарианский – с жареными грибами портобелло и козьим сыром, третий же – более экзотический вариант с курицей, авокадо и соусом из плодов манго. Рози заказала бутылку «Примитиво», итальянский аналог «Зинфанделя», и красное вино крайне удачно сочетается с жирной пищей и мягкими ломтями хлеба бриошь. Лично я предпочитаю красное вино не цветущим летом, а в промозглые осенние вечера, но вот сейчас это то, что надо.

За столом царит радостная непринужденная атмосфера, и я чувствую, что могла бы вот так вечно сидеть в этом шумном ресторанчике, жевать гамбургеры, пить вино и болтать с этой совершенно сумасшедшей теткой из Емтланда и ее сыном. Вот интересно, Сабине нравятся гамбургеры? Должно быть, она довольствуется простым листиком салата. С низкокалорийной заправкой из водопроводной воды, молотого перца и кислорода из Гималаев.

Я тут же одергиваю себя. Зачем я снова думаю об этой Сабине? Она же не сделала мне ничего плохого. И все-таки мне трудно перестать думать о ней. О женщине, с которой я даже никогда не встречалась.