Что-то неладное с этим домом. Ина чувствует это. Что-то зловещее притаилось в нем.

Это единственное объяснение, которое приходит ей в голову. Все остальное – чистой воды безумие. Свидетельство того, что у нее поехала крыша. Паранойя. Потому что последние вечера выдались на редкость неуютными. Скрипело то здесь, то там: то в соседней комнате, то на верхнем этаже. И еще это странное ощущение – что она не одна в этом доме.

Хотя это, конечно, не так. Потому что когда Ина проверила гардероб, посмотрела под кроватями и заглянула за занавески, то никого не обнаружила. Она была здесь абсолютно одна. Это все старая скрипучая хибара. Ничего удивительного, что чувствуешь себя в ней словно окруженной призраками. И все-таки Ине было страшно. Дом совершенно не внушал ей того чувства безопасности, которое должен внушать любой нормальный дом.

Поэтому завтра Ина отправится домой в Стокгольм. Ей уже осточертело это дерьмо. Этот подлежащий восстановлению объект.

Ей стыдно за ту причину, которая привела ее на Буллхольмен в этом году. Стыдно, что она плюнула на семейный отпуск и приперлась сюда одна. Только ради него. Чтобы заставить его понять, что они созданы друг для друга. Это так глупо. Так чертовски глупо. Он ее даже не хочет. Он не хотел Ину, когда Каролина была еще жива, а теперь, когда Каролина лежит в земле, он тем более не хочет Ину. Как ей вообще могло прийти такое в голову? С какой стати она решила, что у нее есть шанс?

Хотя вожделение такая штука, что с трудом поддается контролю. А хуже всего то, что ее влюбленность заметна. Она бросается в глаза. Но каким образом? По тому, как Ина смотрела на Бенжи в коридорах гимназии? Из-за того, что она всегда подходила к нему и заводила разговор на вечеринках, после того как выпьет несколько кружек сидра? Или же все дело просто-напросто в том, что Каролина видела это по ее глазам? Потому что Каролина всегда видела Ину насквозь. Видела, о чем та думает, чего хочет.

Несколько недель назад Ина прочитала запись в блоге Каролины и почувствовала, как в жилах внезапно застыла кровь. Каролина написала «о хейтерах», так она их назвала, которые хотят разрушить их с Бенжи любовь. И особо она указывала на одного человека.

И просто чтоб ты знала: я видела тебя. Видела, как ты пыталась поцеловать его на весеннем балу. Видела, как ты прижималась к нему. Но можешь выкинуть из головы этот бред. Он не хочет тебя. И неважно, как сильно хочешь его ты. #peace

В тот вечер Ина едва смогла уснуть. Из-за прилива адреналина она лежала и тряслась под одеялом. Каролина знала. Она знала, чего хочет Ина. Но как? Они ведь даже не целовались, хотя Каролина и написала об этом в своем блоге. Они только немножко потанцевали друг с другом. Может быть, Ина при этом и прижималась лбом к его щеке, но не более того. Вот и спрашивается, как Каролина смогла понять, что чувствует Ина? Неужели это было настолько очевидно?

Когда Ина проснулась на следующее утро, ее страх сменился злостью. Когда они были маленькими, в их компании всегда все решала Каролина. Все слушались ее, никто ни разу не возразил ни единому ее слову. Но тогда это тогда, а сейчас это сейчас. Теперь они были почти взрослыми. И Ина больше не хотела танцевать под дудку Карры. Боже ж ты мой, Ина же не собиралась связать Бенжи по рукам и ногам и насильно заставить его влюбиться в нее. Напротив, она хотела дать ему честный шанс. Чтобы показать, что он чувствует к ней то же самое, что она чувствует к нему. Потому что Ина видела это. Потому что Бенжи отвечал на все ее взгляды, которые она ему посылала. Довольно сдержанно, но Ина все равно понимала. Что-то в нем хотело и ее тоже.

Потому она и решилась на этот шаг. Что она во что бы то ни стало отправится на Буллхольмен этим летом. Она должна попытаться.

Но тут пришло это письмо, которое немало удивило ее. Письмо, которое появилось у нее в квартире в Эстермальме несколько недель тому назад. Письмо от Каролины.

Ина.

Я скучаю по тебе. Я только сейчас это поняла. Я чертовски скучаю по тебе.

Мне так жаль, что мы отдалились друг от друга. Так жаль, что случившееся так сильно повлияло на нашу дружбу. А ведь все должно было быть наоборот. Несчастье должно было сделать нас сильнее. Сплотить нас.

Я собираюсь все лето провести на Буллхольмене.

Не могла бы ты тоже туда приехать? Вдруг у нас получится подружиться снова?

Карро

Ина несколько раз перечитала письмо. Ее переполняли разные чувства. Сначала она испугалась, потом возмутилась. В конце растерялась. В каком-то роде она была даже рада, что Каролина написала ей и что она хотела снова возобновить их дружбу. Но в то же время это здорово мешало ее плану. Гораздо легче было отправиться на Буллхольмен с пониманием того, что они с Каролиной враги. Но это письмо все усложняло.

Но когда все же Ина прибыла на Буллхольмен за несколько дней до праздника летнего солнцестояния, ей хватило одного взгляда на Каролину, стоящую возле киоска с мороженым, чтобы понять – ничего не изменилось. Каролина кивнула Ине, но даже не подошла и не поздоровалась с ней. И взгляд ее был холодно-отстраненным. И почти сразу же, как они друг друга увидели, она куда-то пропала. Что лишний раз подтвердило: Каролине нет никакого дела до Ины. Должно быть, она написала это письмо будучи нетрезвой. Или в приступе ностальгии. Потому что все сказанное в нем больше не было правдой. И когда Ина это поняла, она продолжила дальше осуществлять свой план. И, между прочим, у нее почти получилось. Но потом Бенжи дал задний ход. И как ни больно это было признавать, но его уход вдребезги разбил ее сердце.

* * *

Ина лежит и истекает потом в своей постели. Перед этим она долго сомневалась, стоит ли ей спать с открытым окном. Но в конце концов решила, что на подобное у нее не хватит духу.

Такое чувство, будто ее медленно поджаривают. Словно летний зной просачивается сквозь каждую щель в доме и горячим маревом дрожит в воздухе.

Время почти одиннадцать вечера, но за окном все еще светло. Летняя ночь. Любимые летние ночи. Если бы только ей не было так страшно.

Внезапно раздается какой-то звук, и у Ины едва не останавливается сердце. Скрип. В глубине дома что-то скрипит.

Ина рывком садится на постели, пот ручьями стекает по ее лицу, по шее и дальше вниз, на грудь. Она чувствует, что сейчас расплачется. Страх пожирает ее изнутри. Каролина мертва. Неужели я следующая?

Ина выбирается из постели и выходит на центр комнаты, в которой обычно ночевали ее мама и папа. Она стоит совершенно тихо и внимательно прислушивается. Вот, снова заскрипело. О боже, она не одна дома.

Куда же ей теперь? Сможет ли она сбежать по лестнице, быстро отпереть входную дверь и умчаться в ночь? Или кто-то уже поджидает ее на нижнем этаже?

Паника бьется в горле. Ина чувствует, что ее вот-вот стошнит.

И тут ее взгляд падает на большой гардероб. Летом он обычно до отказа забит одеждой ее родителей. Но сейчас скорее всего пустует. Стараясь не шуметь, Ина со всей возможной быстротой устремляется к гардеробу. Как можно тише открывает дверки шкафа, осторожно делает шаг внутрь. И закрывает дверцы за собой.

Ина стоит вся мокрая от пота, словно попала под теплый летний дождь. Пот градом течет по ней. Должно быть, в гардеробе еще жарче, чем в остальном доме. Ина кусает себе губы, чтобы не разреветься. Ноги дрожат. Сколько еще она так продержится? Сколько времени пройдет, прежде чем тот, кто проник в дом, обнаружит ее здесь?

Ина прислушивается к собственному дыханию. Оно звучит так странно. Так непривычно громко. Вся надежда на то, что за деревянными дверцами гардероба его никто не услышит.

Рукой она зажимает себе нос и рот, стараясь дышать как можно тише. И в тот же миг понимает, что рядом с ней в гардеробе дышит кто-то еще.

Глава двадцатая

Глава двадцатая

Этим вечером Буллхольмен напоминает греческий остров. Не хватает только пения цикад. Время почти одиннадцать часов, и мы с Адамом переместились за столик на террасе. Рози покинула нас полчаса назад – сказала, что с возрастом шутить не стоит и что ей, к сожалению, пора идти домой и ложиться спать, пока еще ноги ее держат.

Я же сегодня вечером не чувствую никаких запретов, и, как только Рози ушла, я решила воспользоваться шансом и заказала у девушки из Лидингё в баре два мохито. Один – мне, второй – Адаму. Несмотря на то, что мы оба уже нетвердо держались на ногах, было что-то такое в этом вечере, от чего мне хотелось, чтобы он никогда не заканчивался.