И последнее. Мейв подтвердила, что знала, из-за чего поссорились Руби и Калищенко. Что Руби вмешивалась в семейные дела Калищенко.

— Она сказала, что… не хотела… перемывать им косточки… при всех.

— Чушь собачья! — рявкнула я. — Мейв — та еще сплетница. Она защищала Вэла. Боялась доверить нам правду.

А точнее, не доверила правду мне. Еще один укол в сердце.

— Не могу сказать, что вы нашли золотую жилу, — заметила я, когда мисс Пентикост закончила рассказ.

— Пожалуй. — Она начала вытаскивать тысячу и одну шпильку, скреплявшую ее косы. — Хотя… полезно было… лучше познакомиться с людьми.

— Теперь у нас снова поджигатель, — сказала я. — Обменяли одного на другого.

Она издала звук, который мог означать как негодование, так и веселье. Мисс Пентикост распустила волосы, и седая прядь освободилась из огненно-рыжей тюрьмы. Соскользнув с кровати, мисс П. медленно перенесла вес на больную ногу и поковыляла к чемодану.

Я бы предложила ей помощь, но была слишком поглощена размышлениями. Упоминание Сендака заставило меня задуматься о том, что мы показали присяжным. Это животное внутри него. А это, в свою очередь, напомнило о словах Фриды. Насколько нездоровым было ее представление обо мне.

— Вам еще есть о чем рассказать? — спросила мисс П.

— А? О чем это?

— Похоже… ваши мысли… где-то блуждают.

Я никогда не играю в покер с Лилиан Пентикост, потому что не люблю проигрывать.

— Я уже обо всем рассказала, — солгала я.

Она бросила на меня взгляд, который я не сумела расшифровать.

— Эй, я недавно бросилась в горящее здание. Позвольте мне хоть минутку подумать о бренности бытия. Кстати, мне стоит помыть голову. Иначе завтра от меня по-прежнему будет нести дымом.

Мисс П. кивнула. Она вытащила из чемодана ночную рубашку, бросила ее на кровать и начала расстегивать блузку.

— Тогда… наверное… вам лучше уйти, — сказала она. — Завтра… нам нужно… быть бодрыми.

— Да, мэм.

Я развернулась и вышла.

Поднявшись наверх, я встала под душ и терла себя, пока хлипкие трубы не перестали плеваться горячей водой. Когда я закончила, то все еще пахла так, будто свалилась в костер, но почувствовать это можно было только с расстояния поцелуя.

К тому времени как я обсохла, было уже почти пять утра. Я рухнула на кровать в полном изнеможении. Но не могла заснуть. Я ворочалась, размышляя о словах Фриды. Что на самом деле мною движет злость и что именно злость может меня погубить раньше пуль, ножей или горящих зданий.

Чушь и муть, решила я. Я делала то, что делала, потому что хотела этого. А не потому, что злилась на весь мир.

Ведь, как и Фрида, я знала таких людей. Тех, кто убежден, что мир обидел их; тех, чей каждый шаг пропитан этой уверенностью. Тех, кто позволил злости поселиться у них внутри и не платить за постой.

Фрида была права. Такие люди либо умирают, либо оказываются в тюрьме, на дне бутылки или на игле, либо просто прячутся внутри своей разрушенной раковины.

Я очень хорошо знала таких людей. Я не такая. Нет, мэм.

Нет.

Больше всего меня беспокоило, что Фрида следила за мной по газетам и сделала вывод, что злость не сожрала меня. Она сказала: «Еще не сожрала». Как будто все впереди, как будто этого конца не избежать.

Той ночью я определенно злилась. Я задремала, сжимая в кулаках простыни от злости на Фриду за то, что вывела меня из себя; на собственный мозг за то, что не давал мне спать; на неизвестного убийцу за то, что привел нас с мисс Пентикост сюда и заставил копаться в этой истории, в этих чувствах.

Я даже злилась на себя за то, что злюсь. В конце концов, гнев — это смертный грех.

А с утра мы собирались пойти в церковь.

Глава 23

Глава 23

Церковь Крови Агнца воскресным утром была популярным местом — на скамьях плечом к плечу сидели около сотни прихожан.

Само здание представляло собой идеальный образчик сельской церкви. Снаружи оно было недавно выкрашено в белый, крутую крышу венчал грубо вырубленный деревянный крест. Почти все пространство внутри занимал молитвенный зал. Перед десятком скамеек была площадка с кафедрой проповедника, сколоченной в том же стиле, что и крест, пара стульев и потрепанное пианино, которое вполне могло стоять в салуне на Диком Западе. Наверху, у пыльных балок, лениво разгоняли горячий воздух три вентилятора.

Мы с мисс Пентикост прибыли рано и заняли места у прохода во втором ряду. Мы варились там еще добрых двадцать минут до начала службы. Я чувствовала, как пот капает на тонкую обивку скамьи.

Этим утром, перебирая одежду, я думала надеть синее платье нелепой длины до середины колена и с короткими рукавами. Выглядело оно неброско — идеально для церкви. Но смесь самолюбия и упрямства заставила меня сунуть платье обратно в чемодан.

Самолюбия, потому что с моего правого плеча вниз по руке тянулась вереница синяков и ссадин и мне не хотелось выставлять их напоказ. Упрямства, потому что я отказалась от попытки вписаться в местное сообщество вокруг церкви Крови Агнца. Пусть принимают меня такой, какая я есть, — в сером однобортном жакете, сшитом на заказ, бледно-голубой блузке и темно-синем галстуке из итальянского шелка.

К этому наряду я добавила кожаный клатч, в который как раз вмещались блокнот и пистолет. Правда, мисс Пентикост заставила меня оставить оружие под кроватью.

Да-да, я устроила любителям Библии показательное выступление, и у меня неплохо получилось. Хотя и рисковала утонуть в огромной луже на скамье.

Зато мой босс оделась более подобающе. Она сменила привычный костюм на жакет и юбку песочного цвета и персиковую блузку. Мисс П. редко доставала из шкафа этот костюм, поскольку он смягчал острые углы сурового детектива.

Хотя никакие перемены стиля не могли смягчить выражение ее лица. Такое, наверное, могло бы быть у снайпера, который видит в прицеле мишень.

Служба началась точно в десять пением гимнов. Сестра Эвелин играла на почти не расстроенном пианино, а крепкий мужчина с фермерским загаром терзал потрепанную гитару. После пения вышел Берт и затянул молитву, отчего я разлепила веки и глянула на часы. Если это молитва, какой же окажется проповедь.

Но этого я так и не узнала. Берт произнес «аминь» и уступил место брату Карлу. Тот положил руки на кафедру, вцепившись в нее так, будто боялся, что его унесет ветром. Несмотря на три слоя черной шерстяной ткани, он выглядел совершенно сухим.

Истинному Божьему человеку хватило бы приличия потеть вместе со всеми, подумала я.

— Хочу начать это утро со слов из Послания к Римлянам, глава пятая, строка восьмая: «Но Бог Свою любовь к нам доказывает тем, что Христос умер за нас, когда мы были еще грешниками».

Он воспользовался этими строками, чтобы начать разговор о человеческой слабости, прощении и любви к ближнему. Я приготовилась к тому, что он начнет метать громы и молнии. Но вместо этого он произнес речь, которую мог бы позаимствовать из романа Торнтона Уайлдера. Безыскусную, прямолинейную и в два раза длиннее, чем следовало.

В конце он связал все воедино.

— Господь, — сказал он, — не приберегает свою любовь к нам на черный день. Она вечная. Она неиссякаемая.

Мне показалось, что это было довольно фальшиво, но прихожане явно оценили его слова.

Ни разу за всю часовую проповедь он даже близко не подошел к разговору о смерти Руби, хотя для этого была масса возможностей.

После того как он закончил, прозвучала еще пара гимнов, затем брат Карл спросил:

— Есть среди нас желающие выступить? Рассказать о Божьей милости?

Вышла Эдна Мэй Каррант и поблагодарила Бога и своих соседей за то, что помогли ей пережить потерю сына в войне.

Гомер ДеКамбр поблагодарил братьев Берта и Карла за то, что они привезли ему еду и новые ботинки. А еще вознес хвалу Господу за исцеление своей подагры. Судя по тому, как он хромал, лечение еще не вполне подействовало.

Выступили еще несколько человек, и в конце концов брат Карл спросил:

— Кто-нибудь еще?

Мисс Пентикост подняла руку.

— Могу я обратиться к прихожанам?

— Разумеется… здесь рады всем.

Я истолковала сомнения в его пользу и решила, что он сказал это искренне.

Мисс Пентикост встала и проковыляла к кафедре, тяжело опираясь на трость и осторожно наступая на ногу. Затем устроилась за кафедрой.

— Доброе утро, — начала она. — Меня зовут Лилиан Пентикост. Полагаю, многие из вас знают, по какой причине я здесь.

Мы сидели впереди, и я могла судить в основном по звуку ерзающих на скамьях людей, что да, они в курсе, кто она и почему она в городе. Я сдержала порыв оглянуться.

— В последний раз я вот так стояла за кафедрой перед публикой в суде, чтобы помочь правосудию. Это немного другое. По крайней мере, вас не нужно вызывать повесткой.

Ее наградили парой смешков. Она наклонила голову, притворившись, что обдумывает свои слова. Она не репетировала передо мной, но я достаточно хорошо знаю своего босса: она говорит только то, что тщательно спланировала.

— Полагаю, разница все-таки небольшая, — продолжила она. — Потому что я стою здесь сегодня снова на службе правосудия.

Она оперлась на локти и подалась вперед, как будто кафедра — ее огромный дубовый стол. Этим утром голос ее не подвел. Он звучал четче, чем у прихожан до нее, поднимаясь к стропилам, чтобы оттуда кристально чистым рухнуть на задние ряды.

— Мой отец был пастором. Не слишком отличался от мистера Энгла. А его паства не слишком отличалась от вас. Люди приходили и уходили. Некоторые уезжали из города и никогда больше не возвращались. Но вне зависимости от того, сколько времени прошло с их отъезда, отец всегда упоминал их в проповедях. Даже если они уехали, потому что утратили веру. Как бы ни восставали против этого, он всегда говорил: «Нельзя уйти от Господа. Нет на земле места, куда не добирался бы его свет. По какой бы дороге вы ни пошли, вы всегда найдете там его свет, потому что он внутри вас». Поэтому я пришла к вам сегодня, чтобы поговорить о той, которую у вас отняли. Руби Доннер выросла здесь. Она училась, смеялась и любила здесь. Может быть, вы росли с ней. Может быть, дружили с ней. Да, она уехала. Пошла другой дорогой. У нее была другая жизнь, которая наверняка кажется вам совершенно чуждой. Но она все так же любила и смеялась и оставалась одной из вас. Блудная дочь, которая вернулась домой и была зарезана меньше двух дней спустя.