— Я-то злюсь на себя, поэтому и пью, — продолжил Вэл. — Но ты — другое дело. Ты злишься не на себя. Взять хоть то, чем ты занимаешься сейчас. Охотишься на убийц. Фрида права. Это тебе на пользу. Хорошо иметь цель. Иначе…

Иначе что? Я стану такой же, как те другие девушки, о которых говорила Фрида? Начну калечить себя? Или причинять боль тому, кто этого не заслужил?

— Ты не прав. Вы оба не правы, — сказала я. — Я не злюсь. В смысле не постоянно.

Он не ответил. Только смотрел на меня своими темными глазами. Кожа под ними провисла под грузом пяти десятилетий.

Этот взгляд, молчание… От них у меня закипала кровь. Не знаю, почему это так тревожило меня, но что есть, то есть.

Наверное, потому, что это была правда и я это знала.

Я вспомнила, что чувствовала, когда Руби опускали в землю. Холодную ярость. Как нож, который я могу вонзить кому-то в живот.

Еще я вспомнила, как несколько месяцев назад ворвалась в одну квартиру, чтобы прервать семейную ссору, которая зашла слишком далеко. Я сшибла мужа на пол и приставила нож к его горлу. Он уже был повержен, но я все равно выбила ему передние зубы.

Я предпочитала не вспоминать об этом эпизоде. Не потому, что мне было стыдно за себя, а из-за того, как хорошо я чувствовала себя после этого.

Я заставила себя вернуться в настоящее, к Калищенко в голой камере. Нацепила улыбку.

— Ладно, это не важно, — сказала я. — Речь не обо мне, а о смерти Руби. Нам важно получить ответы. И мы вытащим тебя отсюда.

В моем голосе звучала такая уверенность — мне должны были вручить награду за актерскую игру. Я перевела разговор на всякую ерунду, а через десять минут сказала, что снова приду на следующий день, и велела ему держаться.

Поднявшись, я вместо того, чтобы выйти на улицу, ворвалась в кабинет Уиддла, резко хлопнув дверью. Доморощенный шериф с Дикого Запада склонился над «Санди таймс» с карандашом в руке: он решал кроссворд.

— Так что, в тюрьме есть жучки или вы попросили миссис Гибсон подслушивать на лестнице, пока мы говорили с ним?

Он спокойно отложил карандаш и вопросительно наморщил широкий лоб.

— Боюсь, вам придется объясниться, мисс Паркер.

— Сан-Франциско? Его дочь? Что за грязную игру вы здесь ведете?

Клянусь, я вошла в его кабинет не для того, чтобы затеять скандал. Клянусь.

Он ответил одним из этих своих раздражающе медленных кивков. Затем открыл ящик стола, пошарил там и вытащил пачку писем и конвертов. Разложил их по столу веером, как колоду карт.

Письма были помятыми, с потрепанными краями: их явно перечитывали раз за разом в течение многих лет. Адреса на покрытых штампами конвертах были тщательно выписаны печатными буквами.

— Мы нашли их во время обыска в трейлере мистера Калищенко, — объяснил Уиддл. — Как видите, письма на кириллице — это русский алфавит.

— Я знаю, что такое кириллица, — огрызнулась я.

— Ну а я не знал, — признал он. — Пришлось обращаться к профессору колледжа во Фредериксберге. Она научила меня этому слову. И предложила перевести письма. Она еще не закончила, но уже снабдила нас интересными подробностями.

Он откинулся на стуле, сложив руки на животе, как на полке.

— Я до сих пор пытаюсь разобраться, какой мотив был у мистера Калищенко для убийства Руби Доннер. Но его реакция на мои вопросы и тот факт, что вы с мисс Пентикост обсуждали его криминальное прошлое и семейные проблемы, наводит меня на мысль, что я на верном пути.

У меня сердце упало. Я не только взвела курок, но и вручила ему свежую обойму.

— Если вы и впрямь ищете верный путь, вам не приходило в голову, что ее смерть сразу после возвращения в родной город — слишком подозрительное совпадение?

Он снова начал замедленно кивать, и я еле сдержалась, чтобы не броситься через стол и не вмазать ему по роже.

— Приходило, — сознался он, когда его голова вернулась в исходное положение. — И если вы покажете мне подозреваемого, хотя бы наполовину так же хорошо подходящего, как ваш приятель внизу, можете не сомневаться, я очень тщательно им займусь.

Он сделал паузу, давая мне возможность вручить ему такого подозреваемого. Но, увы, мои карманы были пусты.

Увидев, что предложить мне нечего, шеф полиции подался вперед и начал аккуратно собирать письма.

— В любом случае очень скоро он уже не будет моей проблемой. Окружной прокурор оформляет бумаги. Ваш друг должен предстать перед судьей Берри уже во вторник. Затем он отправится в окружную тюрьму до суда. Если, конечно, его не отпустят под залог, в чем я сильно сомневаюсь.

Он сунул пачку писем к Калищенко обратно в ящик стола.

— А теперь, если у вас все, мисс Паркер, кроссворд в «Санди таймс» — одно из немногих удовольствий, которые я себе позволяю, — он снова взялся за карандаш. — Но если вам еще что-то понадобится, не стесняйтесь спрашивать.

Я мысленно написала слово из шести букв, означающее средство для предохранения, развернулась и вышла.

Глава 25

Глава 25

Хамфри Богарт запрокинул голову Лорен Бэколл, и они почти слились в поцелуе. Оба стояли на краю гробницы мумии, которая стряхивала могильный прах на голову Кинг-Конгу. Огромная обезьяна одной рукой отбивалась от аэропланов, а другой пыталась схватить Лу Костелло.

Может быть, где-то под всеми этими афишами и плакатами, наклеенными на стены вестибюля «Великолепного», и скрывались обои, но обнаружить их мог только археолог. Кинотеатр работал вот уже двадцать с лишним лет, и, кажется, постер каждого фильма, прошедшего через его проектор, был на этих стенах слоем своеобразной кинолазаньи. До начала утреннего сеанса оставалось несколько минут. Док пригласил посетить кинотеатр бесплатно, и я решила, что два часа в темноте поднимут мне настроение.

Вестибюль был темный и узкий, в билетной кассе продавались и закуски: свежий попкорн в бумажных пакетах, лакричные конфеты всех цветов радуги и бутылки с газировкой комнатной температуры.

Стоящий за прилавком Док жевал попкорн, запивал его колой и смотрел на входную дверь сквозь очки в проволочной оправе. Словно пугало наоборот — жаждущее стаи киноманов, которые ворвутся и заклюют его.

В зале было только три зрителя — пожилой мужчина, прямо сказавший Доку, что пришел только ради кондиционера, и пара подростков, которые не отлеплялись друг от друга и, скорее всего, пришли сюда провести время в уединении, а не смотреть на кинематографические откровения «Людей-кошек».

— По воскресеньям всегда так тухло? — поинтересовалась я.

— По воскресеньям, по понедельникам. В общем, в любой день недели, — признался он.

— В Стоппарде так мало любителей кино?

— Не так уж мало. Но они предпочитают большой кинотеатр во Фредериксберге. Там всегда идут кинопремьеры. А мне приходится ждать месяц или больше, прежде чем я смогу их себе позволить.

Он запустил пальцы в бороду, вычесывая крошки.

— Конечно, я и не рассчитывал нажить состояние, когда ввязался в это дело.

— Тогда зачем вы в это ввязались? — спросила я.

— Когда я таскался из города в город, мне часто негде было жить. Кинотеатр — отличное место, чтобы согреться и обсохнуть, и если там не слишком много людей, а билетер смотрит сквозь пальцы, то можно остаться на целый день. Кроме того, мне нравится кино. В фильмах мир кажется… более безопасным. Более нормальным.

Я проследила за его взглядом, который скользил по афишам на стене. Не уверена, что «Я гуляла с зомби» можно назвать образчиком «нормального», но я понимала, что он имеет в виду.

— Вернувшись в город после смерти Чарли и Абигейл, я оказался в тупике. Никого не знал. Все мои знакомые стали на тридцать с лишним лет старше. И я начал приходить сюда. Чувствовал себя здесь как дома.

Он поковырялся в зубах ногтем большого пальца.

— Знаете, после Перл-Харбора я пытался снова записаться в армию. Забавно, да? По крайней мере, вербовщик сказал, что это забавно. А потом оказалось, что «Великолепный» продается. Я сказал владельцу, что хочу купить кинотеатр. Он тоже решил, что это забавно. Но мне нужно было хоть за что-нибудь зацепиться в этом городе.

Я положила на прилавок пять центов и взяла из банки пять лакричных леденцов.

— Почему вы остались? — спросила я. — Почему не продали ферму и не уехали?

— Ферма не моя, — сказал старик, бросая мой пятицентовик в ящик кассы. — Она принадлежит Руби. Принадлежала. Я только присматривал за фермой для нее.

— Руби хотела сохранить ее? — спросила я, разгрызая леденец.

— У нее не было выбора. Так было сказано в завещании Чарли. Она не могла продать ни дом, ни пятьдесят акров земли вокруг него. Остальная земля — дело другое. Я продавал ее по частям, чтобы купить кинотеатр и поддерживать его на плаву.

— Но зачем указывать такое в завещании? — удивилась я. — Неужели ее родители и правда думали, что Руби вернется и будет здесь жить?

— Вполне возможно, что и так. Думаю, они хотели, чтобы она остепенилась.

— Похоже, ничего не вышло.

— Ага. Она так и не вернулась. Даже на похороны.

— Она не приезжала из-за того, как относилась к городу и родителям?

Он покачал головой.

— Я знаю своего брата. Он был непростым человеком. Но они с Абигейл любили Руби. Не понимали ее, но любили. Я не могу представить, чтобы она не приехала на похороны назло.

— Она никогда открыто не говорила почему?

Я читала открытки, но между ними было много пробелов: у меня было ощущение, что ни Руби, ни ее дядя не хранили всю переписку.