У свидетеля как будто не было сил защищаться от натиска адвоката, и, многозначительно покачав головой, мистер Синклер завершил допрос.
Доктор Мунро, явно почувствовав облегчение, что испытание подошло к концу, хотел было покинуть место свидетеля, но лорд судья-клерк сделал ему замечание, поскольку его еще не отпустили.
Мистер Гиффорд встал, чтобы тоже допросить свидетеля. Он извинился, что задерживает доктора, прежде чем попросил его напомнить суду, как долго тот практикует в Инвернесской тюрьме. Потом спросил, сколько заключенных тот обследовал за время своей службы.
Доктор Мунро, явно благодарный за то, что ему дали возможность реабилитироваться, ответил — хотя точную цифру назвать невозможно, наверное, она достигает «многих сотен».
— И за вашу долгую службу лишь малую часть тех, кто прошел через ваши руки, можно было назвать безумными?
— Да, таково мое мнение.
— Ваше медицинское мнение?
— Да.
— Вы узнаёте признаки — или симптомы — безумия, доктор Мунро?
— Узнаю.
— Не могли бы вы перечислить нам эти признаки?
— Во-первых, заключенный может страдать от некоей мании…
Тут мистер Гиффорд извинился за то, что перебивает свидетеля.
— Не могли бы вы объяснить, то вы имеете в виду под термином «мания»?
— Я имею в виду лишь то, что заключенный страдает от неких ошибочных убеждений. Возможно, он слышит звучащие в его голове голоса, или его посещают видения, или он считает себя тем, кем не является.
— Благодарю вас. Пожалуйста, продолжайте.
— Мысли подсудимого могут быть неупорядоченными; то есть он вроде бы говорит разумно, но не переходит от одной мысли к другой обычным путем. Также его заявления могут просто не иметь никакого отношения к реальности.
— Что-нибудь еще?
— Мне встречались заключенные, которые несли необъяснимую тарабарщину; те, чья речь представляла собой лишь поток невнятных, не связанных друг с другом слов или вовсе не походила на человеческий язык[50]. Есть также заключенные, которые не могут понять простейшее обращенное к ним предложение или отвечают на него неподходящим и неуместным образом. Далее есть те, кого можно назвать имбецилами, — по той или иной причине они просто умственно отсталые или остановившиеся в своем развитии на уровне ребенка.
Мистер Гиффорд подбодрил доктора, велев ему продолжать.
— В небольшой доле случаев попадаются заключенные, которые совсем не обращают внимания на окружающее, сидят или лежат в углу своей камеры и не реагируют ни на один стимул, часто бормоча что-то про себя или повторяя одно и то же действие
— Это самое исчерпывающее перечисление, — сказал мистер Гиффорд. — И как вам удалось собрать такие сведения по различным видам безумия?
— Благодаря моей практике общения с заключенными в Инвернесской тюрьме.
— Но время от времени вам, должно быть, попадались заключенные, которым трудно было поставить диагноз?
— Да, попадались.
— Что вы в таких случаях делали?
— Я мог проконсультироваться с коллегой или свериться с тем или иным учебником.
— Понятно. И вы сказали бы, что такие консультации и ваш многолетний опыт общения с преступниками дают вам право заявлять, безумен или нет любой конкретный индивидуум?
— Да, я так сказал бы.
— А теперь, прежде чем вы покинете место свидетеля, позвольте задать вам еще один вопрос. Когда вы обследовали подсудимого, он проявлял какие-либо признаки безумия или его поведение соответствовало тому, что вы только что описали?
— Нет.
— Он бредил?
— Нет.
— Его рассудок был расстроен?
— Нет.
— Он сознавал, где находится и какие обстоятельства его сюда привели?
— Да.
— И с вашей медицинской точки зрения его можно считать невменяемым или человеком, которому изменил рассудок?
— Нет.
Тут мистер Гиффорд бросил испепеляющий взгляд на скамью адвоката и без дальнейших театральных сцен завершил допрос.
Вот теперь доктора Мунро отпустили, и, с благодарностью взглянув на генерального солиситера, он «поспешил прочь, без сомнения, в поисках прибежища в ближайшей пивной».
Версия обвинения, в соответствии с законом Шотландии того времени, завершилась тем, что секретарь суда зачитал заявление подсудимого. Это было единственное заявление, которое ему дозволено было сделать: «Мое имя — Родрик Джон Макрей, мне семнадцать лет. Я уроженец Калдуи, что в Росшире, и проживаю в самом северном доме этой деревни со своим отцом, Джоном Макрем, арендатором. И, будучи обвинен в причинении смерти Лаклану Маккензи, сорока одного года, Флоре Маккензи, пятнадцати лет, и Дональду Маккензи, трех лет, посредством ударов, нанесенных флэфтером и кроманом в их доме 10 августа сего года, заявляю: я открыто признаю, что нахожусь в ответе за смерть поименованных персон. Утром упомянутого дня я отправился в дом Лаклана Маккензи, вооруженный этими предметами, с намерением его убить. Я убил Лаклана Маккензи в отместку за страдания, которые тот причинил моему отцу и всей моей семье. Я не собирался убивать Флору Маккензи или Дональда Маккензи. Их смерти повлекло за собой их присутствие в доме и мое желание помешать им поднять тревогу. Я считаю, что успех моего предприятия следует приписать провидению, потому соглашаюсь с любой участью, какую провидение мне отмерит. Я в здравом уме и делаю это заявление открыто и без принуждения. Все, что я заявляю, — правда. (Подпись) Родрик Макрей».
Расследование приостановилось. Поскольку к тому времени было около четырех часов, в суде последовала дискуссия насчет того, не отложить ли разбирательство на следующий день.
Мистер Синклер, без сомнения, боясь, что присяжные проведут ночь со звенящим в их ушах заявлением Родди о его вменяемости, выступал за то, чтобы продолжить заседание. Мистер Гиффорд возражал, что, поскольку нет возможности завершить суд сегодня, его следует возобновить утром. Обмен репликами сделался довольно жарким — по крайней мере, со стороны мистера Синклера, — но, шепотом коротко посовещавшись со своими коллегами, лорд судья-клерк объявил, что суд откладывается. «Шотландец» писал, что мистер Синклер «побагровел, и было слышно, как он громко бормочет о заговоре против его клиента; за это он получил суровый выговор судьи и немедленно извинился».
Что бы ни думал мистер Синклер о совершенно резонном постановлении судьи, такое проявление раздражительности перед присяжными едва ли было в интересах его клиента. Судья повторил присяжным те же предостережения, что и вчера, и зал суда очистили от публики. Люди покидали галерею, «слегка смахивая на школьников, которых распустили на лето».
В вечерних выпусках газет публиковались красочные описания обмена репликами между адвокатом, прокурором и доктором Мунро, а «Инвернесский курьер» писал, что «в городских трактирах и на перекрестках улиц не обсуждалось никаких других тем. Те, кому повезло присутствовать на суде, изрекали суждения, словно великие мудрецы, и всю ночь кипели споры о том, повесят или нет несчастного подсудимого».
Среди репортеров мнения тоже явно разделились. Статья в «Шотландце», посвященная сегодняшнему судебному разбирательству, заканчивалась тем, что «проблеск надежды, появившийся после того, как искусно адвокат дискредитировал доктора Мунро, тут же погас после заявления самого подсудимого о том, что он воистину находится в здравом уме. Теперь требуется самый удивительный поворот событий, дабы убедить присяжных, что несчастный арендатор неповинен в преступлениях, в которых его обвиняют».
Однако для Джона Мёрдока, пишущего в «Курьере», дело было далеко не таким ясным: «Хотя нельзя подвергать сомнению искусство, с которым мистер Гиффорд представлял дело Короны, присяжные попутно услышали достаточно о своеобразном поведении подсудимого, чтобы это посеяло семена сомнения относительно того, в здравом ли он уме».
В утреннем выпуске «Таймс» мистер Филби писал: «Это самое необычное явление, чтобы защита в подобном деле основывалась на единственном свидетеле, но следует признать, что суд над Родриком Макреем — необычный случай. Спорными являются не факты дела, а состояние рассудка преступника, и лишь немногие люди (если таковые вообще имеются) могут взять на себя смелость заявить, что правильно оценивают это состояние. Подсудимый все время вел себя так почтительно и скромно, что совершенно невозможно вообразить его совершающим те зверские преступления, в которых его обвиняют. Однако он их все-таки совершил, и то, что человек, способный на подобную дикость, может потом два дня сидеть тихо, как мышь, говорит наблюдателю о некоем помешательстве, не входящем в случаи, перечисленные доктором Гектором Мунро. Таким образом, огромная ответственность лежит на плечах знаменитого Джеймса Брюса Томсона, в чьих руках находится судьба Родрика Макрея».
День третий
Не только мистер Филби сознавал важность показаний мистера Томсона. Появления последнего в зале суда ожидали с бо́льшим волнением, чем любого другого момента с тех пор, как здесь впервые появился сам подсудимый. Мистер Томсон, в облегающем черном костюме, с пересекающей живот золотой цепью карманных часов, занял место за свидетельской кафедрой с видом величайшей серьезности. Как писала «Таймс», он «бросил надменный взгляд на общую галерею, а потом с не менее высокомерным видом уставился на судей, представителя Короны и адвоката. Знаменитый психиатр ясно дал понять, что считает себя главным актером в этом театре».