Ее собеседница крупно моргнула. Именно эта мысль, почти слово в слово, пришла ей недавно в голову. Совпадением это быть не могло, а Лиззи ей этого, безусловно, не говорила.

Или здесь, в этом парке, сейчас незримо присутствует частица Лиззи?

Быть может, она, эта самая часть, сейчас находится внутри нее самой?

– Давай на этом сойдемся, – сказала Клаксон, вставая. – И своего бойфренда тоже туда прихвати.

– Я даже не знаю, пойдет ли он.

– А ты заставь. Он, похоже, парень полезный при таких раскладах. – Пампушка подмигнула Крис. – К тому же для реального он очень даже горяч.

И она рванулась бежать. Кристина со всех ног припустила следом, понимая, что тем самым бегунью лишь тормозит.

Глава 63

Глава 63

В то время как Доун вела машину по городским предместьям, Дэвид все говорил и говорил. Так долго, как сейчас, черпая из анналов памяти, он не говорил еще ни разу в своей жизни. Писатель поведал все, что только мог упомнить о том моменте, когда среди очередной родительской ссоры, от которой у него надрывалось сердце, он залез под кухонный стол, и там с ним оказался тот самый мальчик. Он рассказывал о часах и днях, которые проводил в лесу, – совсем один, если бы не тот выдуманный им в воображении друг, о скучливых часах у себя в спальне, когда они с ним вдвоем выдумывали и играли в бесконечные игры, вникнуть или понять которые не мог, да и не хотел, ни один из родителей, о долгих беседах, которые они вели, когда Дэвид – одинокий мальчик, этот «чокнутый аутист-одиночка», исследовал мелкий городишко, в котором рос. Рассказывал литератор и о том, как Медж всплывал у него и в отрочестве, и в последующие годы, уже изрядно после того, как Дэвид услышал о концепции «воображаемых друзей» и понял, что большинство людей к той поре о них позабыло. Как, случалось, на дне рождения у кого-нибудь из сверстников или во время катаний на роликовых коньках Медж показывался где-нибудь на заднем фоне и всякий раз подмигивал, чтобы ободрить и заверить друга, что тот не одинок. Как они вместе шагали сквозь подростковые годы (его друг, даром что того же возраста, всегда был одет чуточку иначе, чем Дэвид, и держался посвободней, а иногда и попроказливей – «Никто не увидит, никто и не узнает»). Иногда Медж даже подрезал доллар или подчищал несколько центов из чаевых, оставленных на столике в ресторане, и неизменно помещал их там, где его товарищ мог на них наткнуться – роняя их перед ним из воздуха на пол или сея на дорожку перед родительским домом. Эти деньги Дэвид заботливо собирал монетка к монетке и в конце концов потратил на покупку текстового процессора, на котором начал неловко писать, – сугубо втайне, молчком, чтобы мать, узнав невзначай об этом, не возненавидела бы в нем дух фривольности так же, как она ненавидела его в отце. Скрывал он свое увлечение и от отца: тот бы немедленно окатил его волной язвительности, которой обдавал все, чем бы ни занимался его сын. Эти насмешки, смешанные с желчной завистью, рождались из осознания: столько лет прожито зря, в топтании на месте, и вот уже подрастает молодое племя, которое, не успеешь опомниться, ототрет тебя локтем в сторону от всего, на что ты когда-то клал глаз в надежде когда-нибудь этим завладеть.