Крис отдавала себе отчет, что такая реакция, безусловно, выходит за рамки. Как ей со всей своей характерной прямолинейностью указал Джон, Лиззи она знала не сказать чтобы хорошо и не сказать чтобы с давних пор. Это все равно что быть выбитой из колеи смертью какой-нибудь знаменитости. Казалось бы, вздор. Потакание своим прихотям. И вместе с тем это вполне реально. Некоторым дано определять мир и эмоциональное пространство человека, не сидя с ним при этом за одним столом. Ты строишь свою собственную, обособленную вселенную, и если ты выбираешь обклеить какой-нибудь из ее углов фотографиями того, кого ты в жизни не знал лично, – залепляя, как пластырем, свою нужду в любви, внимании и значении, когда на эту роль не годится никто из реально существующих людей, – то вырвать этот образ из реальности значит обнажить трещины, столь же действительные, как смерть кого-нибудь из тех, кого ты знал всю свою жизнь.

Смерть Лиззи отчего-то подействовала на молодую женщину именно так. Не говоря уж о том, что в этом… была виновата сама Крис.

Безусловно, не мешало бы поговорить с Джоном, ведь он единственный, от кого на душе может хоть немного полегчать. Но всякий раз, когда принимался звонить мобильный, Кристина не отвечала. Ни помощи, ни сострадания она не заслуживала. А эти ее тупые, адресованные Лиззи словеса, что пора бы, мол, воссоединиться со своим прототипом – ну какой черт тянул ее за язык? Что вообще из этого разговора могло получиться?

Она плюхнулась на скамейку, удачно скрытая от остального мира сумраком и нависающим деревом. Голова раскалывалась, из носа текло, лицо представляло сплошную лужу из жарких слез и холодной мороси, которая с каждой минутой все прибывала, подкачиваясь жесточайшим в своей безутешности мотором горя: мыслью о том, что хоть в чем-то можно было поступить иначе, и тогда непоправимого бы не произошло, что ты сама – орудие своего собственного разрушения. Примерно в такой момент курильщик с раком легких горестно понимает, что ведь он мог бросить свое пагубное пристрастие лет двадцать назад, а единственный выживший в автокатастрофе ловит себя на мысли, что мог бы, перестраиваясь с полосы на полосу шоссе, лишний раз глянуть в зеркальце машины. Так клянет себя озорник на ржавой пожарной лестнице, запоздало поняв, что надо было, перед тем как полезть, еще раз проверить ее на прочность, а теперь… старый болт вырывается из крошащейся кирпичной кладки и вся спасительная конструкция, отрываясь от стены реальности, безудержно рушится в безоглядный, всепоглощающий мрак.