Сам же он, приладившись, начал медленно карабкаться по колонне наверх.

– Дэвид! – заполошно выкрикнула Доун. Она хотела было забежать на ступени лестницы, но Кристина удержала ее. – Не смей!

– Слезай, давай лучше я! – позвала Крис, но литератор уже добрался до фронтона и теперь примеривался к кирпичной кладке наверху.

Медж взбирался быстро, но Клаксон двигалась еще быстрей, вскарабкиваясь по фасаду с прытью ящерицы: руки-ноги так и мелькали, с ходу нащупывая выступы. На крышу она взмахнула, опережая Меджа метра на три, а Дэвид в тот момент и вовсе застрял где-то на полпути.

Доун наконец стряхнула с себя Кристину.

– А дальше-то что? – выкрикнула она.

А ведь и вправду. Ну взобрались они – молодцы. Может, даже смогут проломиться сквозь крышу. Но если при этом в церкви не окажется десятиметровой лестницы, это даст лишь вид с высоты птичьего полета на то, как внизу заживо сгорают остальные.

Ясно и то, что Джон не станет дожидаться, пока за него заступится судьба. Он попытается обрушить стены реальности, в которой очутился, прорываясь к какому-нибудь более благоприятному месту по ту ее сторону, даже если такого места на самом деле не существует. И даже если этот прорыв грозит ему более быстрой смертью, чем если он вообще никуда не тронется с места.

– Ну пожалуйста, Джон, – молила Кристина беззвучно, но со всей возможной глубиной и истовостью. – Прошу тебя, не надо никакого геройства!

Два раза Дэвид чуть не сорвался. Кирпичи были холодными и влажными, и он, не одолев пути даже на треть, понял, что задумка эта была безумной, а сил на ее осуществление у него попросту не хватит. Как, впрочем, не хватило бы их и на то, чтобы потом до конца своих дней сознавать, что он праздно простоял на тротуаре, так ничего и не сделав. Его чаша вины и огорчений и без того уже была полна до краев.

Плавно перебирая руками и ногами, Дэвид ощупывал каждый выступ, пока пальцы не говорили ему, что здесь есть шанс удержаться. Все тело сковывал ужас. Внутренности были сжаты так, что едва дышалось. Но всякий раз, когда обхват оказывался достаточным, он плавно тянулся дальше, за рукой перенося противоположную ногу, после чего вытягивался и так в конце концов поравнялся головой с краем крыши, а затем и высунулся над ней.

Медж и Клаксон стояли, свесившись, над самым краем, как будто для них в жизни не было ничего естественней.

До Дэвида постепенно дошло, что холодок боязни вызывает лишь сама мысль о стоянии на краю крыши. Если же не брать во внимание, что с тобой произойдет, если ты упадешь, то нет разницы, стоишь ты на десятиметровой высоте или на детской табуреточке. Мысль эта вызывала неуютное чувство, но уже не сковывала мышцы, и он понял, что может продолжить движение.