Опираясь на теорию перформативного сдвига, предложенную Алексеем Юрчаком, мы взглянули на протоколы партсобраний не просто как на источник описания сельской повседневности, но и как на оттачиваемые со временем навыки репрезентации советской жизни. Форма партийных протоколов, четко делившая текст на определенные смысловые части, в 1960‐е годы стала условием появления различных феноменов, принципиально значимых для советской культуры позднего социализма.

Одним из таких феноменов является «тотальный», в терминологии философа Бориса Гройса, взгляд на советскую действительность, при котором учитывался баланс между описанием двух разновекторных оценок и направлений: положительного процесса (движения к коммунизму) и некоторых сопровождающих его отрицательных явлений (или отдельных недостатков). Любой описываемый объект всегда должен был быть представлен с учетом этих позиций. Следование этому правилу в протоколах партсобраний не только выражалось в дуалистичной системе оценки в партийных докладах или решениях собраний, где рассказ всегда начинался с показателей успехов, а заканчивался отдельными недостатками, но и закрепилось в самой протокольной структуре. Раздел вопросов, фиксировавший в протоколах высказывания участников собраний, не принимавшиеся во внимание при написании итогового постановления, служил пространством для критических замечаний. При этом «семантический разрыв» внутри текста протокола (когда вместо темы доклада собрание обсуждает внутренние вопросы жизни сообщества или производства, а затем принимает решение исключительно по заслушанному докладу) говорит об инструментализации формы. Видя бессмысленность собрания с точки зрения практической пользы и экономики хозяйства, сельские коммунисты использовали это пространство по-своему, а именно доводя до сведения читающего протоколы райкома по-настоящему волнующие сообщество проблемы или имитируя активность, столь важную для признания заседания успешно состоявшимся.

В условиях дефицита альтернативных партсобранию публичных пространств для обсуждения дел предприятия или совхоза в сельской местности члены сообществ обсуждали волновавшие их вопросы даже в условиях предельно формализованных встреч. Усвоив правила проведения дискуссии и язык официальной публичности, они открыто и безопасно существовали в режиме тесного контакта с государством и тем самым, при желании, наполняли партсобрания важным для присутствующих (а значит, и для локальных сообществ) смыслом. Иными словами, партсобрания на периферии были не только ритуальной формой поддержания установившегося порядка или авторитетного дискурса, но и актом публичного обсуждения, важного для существования сообщества. Несомненно, в деревнях и поселках 1960–1970‐х годов, так же как и в городской среде, существовали различные «сообщества своих», где можно было с разной степенью открытости обсуждать повседневные заботы. В некоторой степени сельская среда создавала гораздо больше возможностей для такого рода контактов. В то же время партсобрания как места публичного обсуждения производственных и бытовых вопросов оказывались гораздо более значимыми для периферии по сравнению с описанными в исследовании Юрчака городскими сообществами. Находясь в состоянии перманентной включенности в тесные сельские социальные связи, люди искали возможности, которые бы позволяли выходить за пределы локального социума и межличностных отношений, выводя дискуссию, с одной стороны, на уровень общегосударственного авторитетного дискурса, а с другой – на решение повседневных производственных и бытовых вопросов.