Выгодное для центрального руководства «масштабирование» звучащей на партсобрании критики создавало ситуацию, при которой, с одной стороны, критика присутствовала, а значит, принцип «тотальности» не нарушался. А с другой – эта критика не затрагивала реальных причин сложившейся проблемной ситуации, нередко связанной с компетенциями вышестоящих партийных органов. Партсобрания могли сколь угодно долго говорить о плохих дорогах, но критиковали при этом лишь коммунистов своей организации, а не райком, ответственный за выделение «дорожных» средств.
Наконец, умение формулировать задачи таким образом, чтобы их не выполнять и не брать на себя ответственность, и оттачиваемое годами написание ни к чему не обязывающих решений и постановлений вырабатывали у членов партийных организаций совхозов, колхозов и леспромхозов устойчивое чувств «вненаходимости», столь же практиковавшееся в советской сельской местности, сколь и в описанных Юрчаком крупных городах.
Ольга Розенблюм «Дискуссий не было…» Открытые письма конца 1960‐х годов как поле общественной рефлексии
«Дискуссий не было…»
Открытые письма конца 1960‐х годов как поле общественной рефлексии
Открытые письма – это «богатая вариациями форма публицистики»[875], не ставшая еще предметом активного изучения. Так в предисловии к первой комментированной антологии с открытыми письмами на немецком языке – от Лютера до Меркель – писали ее составители Р. Никиш и Р. Эссиг в 2007 году, через несколько лет после всплеска исследований открытых писем, спровоцированного расцветом этого жанра в период объединения Германии. В СССР расцвет открытых писем относится к 1960–1980‐м годам: каталог самиздата на сайте Международного Мемориала по запросу «открытое письмо» выдает более пятисот документов, в том числе за 1960‐е – более восьмидесяти. Однако как совокупность документов эти открытые письма, существующие в очень небольшом количестве экземпляров[876], также еще не спровоцировали появление единого поля посвященных им исследований: исследовательские оценки открытых писем 1960–1980‐х годов в диссидентской среде[877] сильно уступают мемуарной литературе и дневникам, содержащим описания процессов составления писем, сбора подписей и последствий для подписантов[878].
В 1960–1980‐е открытые письма стали способом и сообщения новостей (об арестах, судах и т. п.), и обсуждения общественно значимых вопросов. Слушавшим радио во второй половине 1960‐х годов открытые письма были доступны – как и весь остальной самиздат, передававшийся целиком или упоминавшийся западными радиостанциями. Глушение «вражеских голосов» несколько раз ослаблялось в хрущевские годы: «Радио Свобода» в Москве слушать было практически невозможно (москвичи слушали на дачах – многим нестоличным жителям оно тоже было доступно), а Би-би-си, «Голос Америки» и становившаяся все популярнее Deutsche Welle ловились и в столицах. Глушить снова их стали в день вторжения в Чехословакию, 21 августа 1968 года. Таким образом, от появления открытых писем, проходивших через западные радиостанции (обозначим эту нижнюю границу письмом Лидии Чуковской Шолохову), до появления существенных трудностей в их прослушивании – период в два года, который по этой именно технической причине (и, конечно, как период становления формы) уже должен быть выделен при изучении открытых писем. В этот период открытые письма, как и другие тексты, попадавшие в самиздат и на зарубежное радио, могли быть легко записаны с «голосов» на магнитофон и напечатаны заново – и распространялись таким образом не только в московских и ленинградских кругах, из которых они в основном и происходили, и не только в тех городах, с которыми обладавшие самиздатом москвичи были связаны командировками, но и по всей стране[879]. В этот период возможностей для подключения к прочтению открытых писем общественности – а это второй, имплицитный, их адресат,