В российских политических ток-шоу содержание скорее растворяется в эмоциональном накале и гамме негативных реакций на оппонента. Телевидение транслирует телезрителям образцы эмоционально окрашенных негативных реакций на альтернативное мнение, привлекая аудиторию скорее накалом страстей, нежели логикой аргументации[1405]. Эмоциональные выплески негатива становятся нормой российской публичной дискуссии. Вера Зверева так писала о российских интернет-дискуссиях 2000‐х годов: «В 2000‐е в исследовательской литературе и в самой Сети обсуждался вопрос о том, представляет ли Рунет альтернативную публичную сферу. Конечно, его сложно сравнивать с публичной сферой в хабермасовском понимании, то есть с критическим форумом, где происходит рациональное обсуждение жизненно важных для сообщества вопросов и вырабатываются приемлемые решения. На площадках интернет-дискуссий тривиальное имеет такую же силу, как и социально важное; здесь нет особого статуса у рационального и аргументированного обсуждения, но есть яростные сражения, эмоции уравнены с логикой, а информационный шум или заказные материалы могут блокировать каналы коммуникации. Тем не менее в отсутствие лучшего предложения Рунет заменяет неработающие пространства публичной сферы»[1406]. Собственно, аргументативная структура коммуникации (в том идеальном виде, в каком ее мыслил Хабермас) является каркасом, который позволяет артикулировать различия недеструктивным образом. В этой модели аргумент несет в себе основную содержательную нагрузку и силу убедительности. В российских медиадебатах, напротив, логическая сила аргумента оказывается намного слабее экспрессивной силы высказывания. При этом артикуляция значимого диссенсуса могла бы предполагать определенный набор риторических клише, с помощью которых даже самые ярые оппоненты могли бы выражать уважение к альтернативным позициям. Иначе бóльшая часть эфирного времени тратится на крик, взаимные одергивания и ожидания возможности «вставить слово».

Снижение чувствительности к ненормативной или просторечной лексике также является особенностью эфирного общения наших публичных медиадебатов. Этот экспрессивный стиль во многом легитимирован сегодня главой государства, его собственным («народным», фольклорным, жаргонным) стилем политического самовыражения. Нормы российских публичных медиадебатов и формируемые ими медиаидентичности в этом смысле воспроизводят нормы официальной политической риторики, в которой идейный оппонент имеет невысокое значение[1407]. Так, в статье «Телевидение понижающего стандарта» Зверева говорит о том, что в «отечественной медиакультуре сложилась закрытая система производства, распространения и оценки телевизионных программ». С одной стороны, производители телевизионных продуктов ориентируются на невзыскательную аудиторию. С другой стороны, они же и формируют вкусы массового зрителя, не утруждая себя тем, чтобы культивировать в телеаудитории более высокие (интеллектуальные, этические, визуальные) потребности. Общественная культура не вырабатывает иные критерии оценки телевизионных телепередач, кроме «успешности», под которой понимается «продаваемость» медийного продукта, популярного у интеллектуально непритязательного массового зрителя: «От производителей телевизионных программ в приватной беседе можно услышать, что сами они практически не смотрят телевизор и выпускают свою продукцию „для народа“, „для них“, „для людей другого сорта“, чьи вкусы, безусловно, невзыскательны, а интересы большей частью низменны и тривиальны». Эта ситуация усугубляется тем, что российские интеллектуалы спешат отказаться от сопричастности российскому «массовому» телевидению, таким образом блокируя возможность критических оценок массовой телеиндустрии и развития более взыскательных потребностей аудитории. Так происходит «постоянный, но… не отрефлексированный процесс приучения зрителей к понижающему стандарту»[1408].