Я не вижу ни в идейных предпосылках перестройки, ни в человеческих мотивах, которые за ней стояли, ни в том, как она воплощалась в жизнь ничего такого, что не было бы отражением нашего русского национального характера. Все по нашему, по русскому максимализму, прыжок от одной крайности к другой., во всем, и прежде всего в жажде добра и правды, дефицит чувства реальности, самостоятельности мышления, стремление всего достичь сразу, немедленно. И, самое главное, извечный дефицит здравого смысла, неразвитость инстинкта самосохранения, какое-то мутное, нерасщепленное сознание, характерное для многих людей. Мой собственный анализ психологии перестройки, стереотипов мышления, которые стояли за многими решениями Горбачева, опровергает высказанное мной в начале книги предположение, что якобы после семидесяти лет коммунистического эксперимента уже ничего не осталось от природы русского человека, из которой исходили русские мыслители в изгнании в своих прогнозах о судьбах коммунистической России. В том-то и дело, что негатив русского национального характера никуда не ушел, а позитив, то, что составляло основу русской православной души, к примеру, чувство сострадания к лишениям, болям и мукам другого человека, стал незаметен. Как не было у нас, русских, «склонности уважать независимую мысль и склоняться перед правдой»,[166] так этой склонности и нет до сих пор. Как не было развитого инстинкта самосохранения, так нет его и сейчас. Свидетельством чему, на мой взгляд, вл многом неадекватная реакция населения на события в Украине весной 2014 года. Как не было чувства национального единства, объединяющего народные массы с национальной элитой, с теми, кто сохраняет, творит национальную культуру, так его и нет. Отсюда и поразительное безразличие статистического большинства не только к судьбам дореволюционной образованной Росси, но и к судьбам сталинских репрессий 30-х.

Попытки превратить коммунистическую интерпретацию учения Николая Данилевского об особой русской цивилизации в государственную идеологию неизбежно ведут к оправданию большевистского насилия как необходимого условия воплощения в жизнь якобы русского коммунистического кода.

И именно эти гримасы новой российской государственной идеологии, оправдывающей по сути насилие во имя идеала равенства, укрепляют мою уверенность в том, что перестройка Горбачева, напротив, была инициирована самым лучшим, что было в русской душе, и прежде всего чувством сострадания к невинным жертвам насилия, произвола власти, стремлением создать политическую систему, в которой не было бы возможно то, что происходило в России в 30-е, ценилась бы человеческая жизнь, сохранялось бы право русского человека на жизнь достойную и счастливую. За перестройкой стояли гуманистические ценности, которые являются общими для всей европейской, христианской цивилизации.