В соответствии с этой логикой революция потому и была принадлежностью русской души, что она, русская душа, через свою кровь и жертвы не только оставила «великий свет в веках», но и «обнаружила идеальное начало в народной душе».[345] И, напротив, в соответствии с этой логикой русский человек и его душа начинает погибать, когда кончаются муки его жизни на надрыве, муки его полуголодного существования, когда у русского человека появляется желание уйти от сталинского крепостничества, от тяжелого деревенского труда, за который ничего не платят. Личный интерес, забота о благах жизни, право на личное счастье с этой точки зрения подрывает «незримую основу русскости».[346] Так что протоиерей Всеволод Чаплин, настаивающий, что жизнь на надрыве миллионов русских людей во время войны и после войны была возвращением к подлинному «русскому пути», ничего нового не говорит. Он повторяет просто идеалы «русской партии» 60-х, идеалы советской интерпретации народничества.

И эти литераторы, которые тогда, в 60-е, с гордостью называли себя членами «русской партии», не чувствовали, не понимали, что защищая своих героев от соблазнов так называемого «потребительского общества», «соблазнов мещанства», то есть от той жизни, где не будет полуголодного прозябания, не будет подневольного труда, где появится «бухгалтерия», логика «коммерсанта» во взаимоотношениях власти и народа, они тем самым проявили недоверие к своему русскому народу, рассматривая его как неполноценное в духовном отношении существо, которое не в состоянии делать добро, будучи в здравии, будучи сытым и свободным. На самом деле, все эти певцы особой русской духовности второй половины 60-х прошлого, XX века, сами того не осознавая, относились к своему собственному народу как колонизаторы, завоеватели, то есть без какого-либо личностного сопереживания тяготам и лишениям этого народа. И нет какого-либо различия между прежним марксистским безразличием к лишениям своего русского народа, которое было характерно для молодого Ленина, настаивающего на том, что не надо спасать жизни голодающих, и русофильским, «молодогвардейским» обожествлением голодной и подневольной жизни советских крестьян. В первом случае садизм проистекал из марксистского убеждения, что революция превыше всего, во втором случае – из желания сохранить свою мечту об особой русской духовности.

Так вот. Моральная или, вернее, антиморальная природа нынешних трактовок учения об особой русской цивилизации состоит в том, что в них, как, к примеру, в упомянутой книге Сергея Кара-Мурзы, русскость уже напрямую завязывается с идеалом коммунизма и, соответственно, смысл и прочность советского строя напрямую связывается со способностью русского человека мириться с отсутствием свободы, мириться с подневольным трудом и полуголодным существованием. Теперь уже в измене идеалам русскости обвиняется уже не только Горбачев с его политикой гласности, но и русский человек, который не смог совладать с соблазнами сытой жизни и демократии.