На самом деле все эта ностальгия о временах Сталина, конечно, если она искренна, идет не только от дефицита побед, но еще и от нашего традиционного российского умиления серостью и бедностью. У нас даже в эпоху второго пришествия капитализма нет понимания, что на самом деле бедные не могут созидать, а тем более разбогатеть.

Комплекс жертвы является мироощущением всех тех, кто не нашел или даже не искал себе места в новой рыночной экономике. И получается, что нынешние проповедники учения об особой русской цивилизации повторяют приемы большевиков, они эксплуатируют то, что Максим Горький называл свойственным «моему народу тяготением к равенству в ничтожестве, тяготением, исходящим из дрянненькой азиатской догадки быть ничтожными – проще, легче, безответственней». Как иначе трактовать нынешние попытки связать русскость с «жизнью на минимуме материальных благ»? Беда наша состоит в том, что все в России повторяется, но не в виде фарса, а в виде все той же первоначальной драмы.

У нас до сих пор нет понимания, что свобода, личность, творчество, красота, собственность – это не особые так называемые «либеральные ценности», а фундаментальные основания европейской цивилизации. И если ты себя считаешь культурным человеком, ты не имеешь права поддерживать, а тем более восхищаться теми историческими деятелями, которые посягали на святое, на право человека быть человеком, на право человека быть хозяином своей судьбы, посягали на жизнь выдающихся представителей науки и культуры. И повторяю, это не просто очевидно, но бросается в глаза. Сознание принадлежности к особой русской цивилизации, где якобы нет «заемных западных ценностей» вбивается в головы людей для того, чтобы они окончательно потеряли вкус ко всему человеческому, полностью утратили ощущение самоценности каждой человеческой жизни и человеческой личности, право самостоятельного мнения, чувство сострадания к чужой беде, научились в горах трупов видеть лишь движение исторической закономерности, логику истории. Неосталинизм вбивается в наши головы путем пропаганды философии, что черных дыр в национальной истории не бывает, что ничего великого, имеющего всемирно-историческое значение, без жертв достигнуть невозможно.

Интересно, что мы, советская интеллигенция, не верящая, что когда-нибудь мы будем жить в свободной стране, без выездных комиссий, без цензуры, без страха оказаться с «волчьим билетом», тем не менее инстинктивно устремляли свои взоры к наиболее светлым страницам российской истории. Если бы провели опрос на исторические предпочтения советской интеллигенции где-нибудь в 60-е, то точно победа была бы за царем-освободителем, за Александром II. Кстати, я лично, при всем нашем все же плохом для философского факультета МГУ историческом образовании, отдавал свои симпатии царю-освободителю и никогда не испытывал восторга по поводу реформатора Петра. Было что-то мертвое, надрывное во всем его насильственном западничестве, в новом закрепощении крестьян во имя того, чтобы «открыть окно в Европу». Кстати, в отношении Петра я ближе к Мережковскому, чем к Струве. Ленин, на мой взгляд, начинается с реформ Петра.