Сегодня в России все держится на так и не преодоленном «беспрекословном подчинении» власти, которая, согласно учению Николая Трубецкого, есть стержень туранской, тюркской психологии и на которой, как он считал, «держалась Русь, что придавало ей устойчивость и силу»[175].
Поразительно, но это тяжкое «наследство Чингисхана», какая-то мутность сознания, проявляющаяся, согласно учению Николая Трубецкого, в дефиците концептуального мышления, способности искать истину, смысл происходящего, характерна не только для малообразованных русских, но и довольно часто для русских с научными, докторскими степенями. Дефицит страсти к самопознанию, как обращал внимание Николай Трубецкой, – это у нас тоже от монголов, от эпохи Чингисхана. Преобладающее большинство «Московского экономического форума», который проходит в МГУ весной, – это преподаватели и ученые не просто левых, прокоммунистических взглядов, но люди с какой-то «неподвижностью», косностью ума. Даже они, якобы экономисты, ничего не хотят знать о структурных и прежде всего экономических причинах распада СССР, об обреченности советской мобилизационной экономики, и, как простой, далекий от науки народ, во всем обвиняют Горбачева, который якобы «сознательно, по заданию американцев развалил страну».
Исследователи русского национального сознания – и Иван Бунин, и Максим Горький, и Николай Бердяев, и Семен Франк, и даже Николай Трубецкой – не связывали русский максимализм, неумение найти середину, прийти к компромиссам с туранским, монгольским наследством. Хотя обращает на себя внимание, что и украинцы, и белорусы, сформировавшиеся как нация в литовско-польском мире, как раз и отличаются от великороссов именно способностью к компромиссам, как говорят белорусы, «умиркованностью». Чувством меры. И мне думается, что в русском максимализме все-таки больше от туранского культурного, политического наследства, чем от славянских корней. Известно, что большевиков отличала от меньшевиков именно ставка на революцию, то есть философия «максимализма». Максимализм как особенность русского национального сознания как раз и был благодатной почвой для распространения большевизма как философии революции, то есть того же максимализма. «Максимализм», объяснял Ленин Патресову, как раз и есть суть революции. Если «либералы ограничивались реформами, – писал Ленин, – мы требовали, проповедовали, готовили и пр. революцию. Тут дело не в „конкретности“, а в основном принципе (сути) всякой революции: смещение старого класса, завоевание „всей власти“ новым классом»[176]. И эта характерная для Ленина революционность, ставка на максимализм и делали его, Ленина, как точно подметил Лев Троцкий, «русским национальным типом». И он был типично русским человеком не только по психологии. Для него была характерна традиционная русская жестокость, и прежде всего жестокость по отношению к своим, полное отсутствие идеи национальной общности, отсюда и его «палачество» по отношению к «реакционным классам». Он отличался не только максимализмом, но и неразвитостью способности к сомнению. Он никогда не терзался сомнениями, а от начала до конца был верен раз и навсегда вошедшим в его сознание идеям, и прежде всего идеям революционного марксизма. Не забывайте, у Ленина по отцу было и туранское происхождение, его бабушка была калмычкой. Все народы России соединились в этом человеке.