Таков и «Роман Графомана» Эдуарда Гурвича (Москва, изд-во «Человек», 2019 г.), в котором объектом иронии, неприкрытой насмешки, а иногда и сильной, непреходящей боли является Слово. Автор совершенно не стесняется (и даже выносит в заголовок романа) графоманства своего героя, ибо цель романа – показать изнанку самого себя, как бы предупреждая затаившуюся в каждом пишущем и взявшем в руки эту книгу радостную язвительность, по своему драматизму перехлестывающую знаменитое раневское: «По телевизору показывают одних жуликов. Ну чем я хуже?!» Для автора, так же как и для Тарантино, – жизнь – как телевизор, в котором смешалось возможное и невозможное и где всегда есть место настоящей самоиронии.

Герой романа пишет, как лысый петух, который украшает задницу, подбирая на птичьем дворе перья вороньи и павлиньи, стружку, бумажки, тряпки и т. д. и из них сооружая себе хвост: что на ум пришло, то и сгодилось. Таково своеобразное определение графомана и графоманства, написанное блестящим «неграфоманским» языком.

Мысль главного героя очень часто бежит от тривиальных вопросов к существенным и наоборот, что объясняет концепцию субъективного времени и противоречит концепции времени исторического, как однонаправленной смены прошлого, настоящего и будущего. И содержание Романа… очень созвучно Потерянной земле Томаса Элиота, где, как и у него, Время течет во все стороны и во всех измерениях и очень контекстно: Роман Графомана был попыткой объясниться с читателем, которого он морочил всю жизнь. Цепочка событий, люди, вещи, мысли с новым замыслом выпрыгивали из прошлого, из архива, из дневников пятидесятых годов, из писем к сыну в восьмидесятые.

В Романе…, как в матрешке, спрятались три потока сознания, три прозаических просодии, три сверхзадачи автора.

Первая из них – сознательная мешанина реальной литературной Москвы шестидесятых-восьмидесятых годов прошлого века, а также эмигрантского литературного «далека», с несуществующими гротескными персонажами произведений самого Графомана (Бреханов, Перцев, Трамбовский, Глазунин, Гитарист, Сафронатов, Баблевский, Грибанов, Почетов), причем за каждой подкладкой этой мешанины все равно сидит сам автор Романа… И здесь он на полшажка впереди читателя, смакующего «графоманистость» героя (в свете уличного фонаря обнажились упругие ягодицы и талия), сообщая нам несколькими строками выше: Правда жизни, большая правда, малая правда, правда факта – весь этот мусор кое-что значил тогда. Чувствуя себя привидением, вылезшим из того времени, Марк расцвечивал быт Журнала натуралистическими картинками. И теперь уже окончательно сбитый с толку читатель, в поисках неосязаемого подвоха, начинает буквально просматривать на свет тетьнюрин словарь с его б***ками и бардаком. И здесь реальный автор как будто раздевает своего героя, как в свое время раздел своего Акакия Акакиевича автор «Шинели», и выгоняет его, голого, на литературный мороз, где тот покрывается гусиной кожей своего собственного «литературного сора». Но даже и в этом соре сверкают кусочки настоящей литературы, как, например, буквально «вброшенный» настоящим автором в повествование Графомана рассказ о Коктебеле, Дарье Ивановне и Левочке с Розочкой – рассказ достойный шукшинских «Сапожек».