В масштабе всей страны блошиные рынки достигли своего расцвета в связи с денежной реформой, проведенной в декабре 1947 года. В соответствии с этой реформой, которая была объявлена вместе с прекращением рационирования, от граждан требовалось в течение следующей недели обменять старые рубли на новые. Разница в обменных курсах была направлена на конфискацию сбережений у всех, кто мог обогатиться на войне: первые три тысячи рублей на государственных сберегательных счетах обменивались по курсу один к одному; государственные облигации, выпущенные до 1947 года, деноминировались по курсу один новый рубль к трем старым; все остальные сбережения или наличные подлежали обмену один к десяти. Заработные платы оставались прежними, но отныне выплачивались в новых рублях[577]. Е. Зубкова описала «праздничную» атмосферу, вызванную сперва слухами о реформе, а после и ее объявлением: реакцией граждан на предстоящее изъятие сбережений стал бешеный рост расходов [Зубкова 1993:41–64; Zubkova 1998: 51–55; Зубкова 2000: 78–88]. По словам одного пожилого москвича, «весь народ» провел вечер 15 декабря на рынке, чтобы обменять старые рубли на товары прежде, чем деньги обесценятся. Чтобы удовлетворить спрос, на рынке появились такие товары и цены, каких прежде не было никогда, даже в самый тяжелый период войны. Что касается моих собеседников, родственники одной женщины в течение недели с 16 по 22 декабря привели на рынок корову и двух свиней и принесли золотые карманные часы; другой мой собеседник привез целую полку дореволюционных книг[578]. Хотя со случаями острого дефицита еще не было покончено (многие регионы переживали продовольственные кризисы на протяжении 1948 года), вся эта неразбериха ознаменовала поворотный момент, после которого народная торговля на рынке постепенно вернулась к довоенному уровню[579].

Частная торговля как общественная формация: преемственность и изменения

Частная торговля как общественная формация: преемственность и изменения

Частная торговля, конечно, не исчезла ни после объявления денежной реформы, ни после применения в апреле 1948 года жестких мер против «проникновения частников» в кооперативы и государственные торговые предприятия. Как свидетельствует обширная научная литература, посвященная «второй экономике» Советского Союза, в последующие десятилетия неформальный частный сектор продолжал поставлять товары и услуги, хотя его пропорциональная доля в потребительской экономике, вероятно, снизилась[580]. Был ли он аналогичен по своей структуре неформальному частному сектору, описанному в данной работе? И да и нет. У концепции «второй экономики» есть характерные черты, которые не позволяют применить ее к сталинскому периоду: в частности, при описании «второй экономики» часто говорят, что она паразитировала на социалистическом секторе, получая через него доступ к оборудованию и снабжению. Это, безусловно, соответствовало реальности, о чем свидетельствуют многочисленные случаи мелких краж на рабочем месте. Тем не менее можно с такими же, а часто и с большими основаниями утверждать, что в сталинский период и социалистический сектор зависел от частного. Не только колхозы, но и производственные кооперативы получали свои основные инструменты и машины, когда частных ремесленников принуждали вступать в них. Когда те же бывшие кустари-частники пользовались своим оборудованием, чтобы производить товары для рынка, можно ли согласиться с тем, что они злоупотребляли «социалистической собственностью», как утверждало советское правительство?