Сценой чтения автор достигает сразу нескольких вещей. Он дает описание сегодняшнего Биробиджана, в том числе и ресторана, где посетителей ждет советский китч – пример еще одной формы ностальгии. В этой сцене поступательное движение времени приостанавливается, и прошлое сливается с настоящим. Длинные выдержки из рассказов Миллера превращают Биробиджан в «готовый связанный языковой блок», то есть речь идет о языке, характерном для нарушения отношения подобия. Нам недостаточно просто прочитать синопсис произведений Миллера; для достижения задуманного эффекта мы вынуждены читать его слова в том порядке, в котором он их написал. Слова не являются взаимозаменяемыми, они могут существовать только в форме связанного языкового блока. Мейлахс так и описывает стиль Миллера: как «состоящий из готовых блоков» [Мейлахс 2005:222].

В «Исповеди еврея» читателя приобщают к тому, что быть евреем постыдно, здесь же его приобщают к чувству ностальгии. В первый момент безликая и бесцветная проза знаменитого писателя на идише кажется Бенциону ужасной, но чем дальше, тем больше он ею проникается: «чем схематичнее, бесцветнее и слащавее становилась сказка, тем уютнее располагался в ней Бенци. Он нежился в ординарности, словно в теплой ванне» [Мейлахс 2005: 223]. Бенцион в итоге решает написать в подражание Миллеру вещь простую и благородную, в том же стиле, и назвать ее «Красный Сион». Герой

перевоплотится в Мейлеха Терлецкого, каким тот мог бы стать, обладая должным образованием, то есть включенностью во всемирные бессмертные грезы. И уж тогда он сотворит пронзительно печальную и высокую сказку о несбывшейся еврейской родине, подобно матрешке, вложенной в другое, могучее и всеобщее отечество [Мейлахс 2005:225].

перевоплотится в Мейлеха Терлецкого, каким тот мог бы стать, обладая должным образованием, то есть включенностью во всемирные бессмертные грезы. И уж тогда он сотворит пронзительно печальную и высокую сказку о несбывшейся еврейской родине, подобно матрешке, вложенной в другое, могучее и всеобщее отечество [Мейлахс 2005:225].

Если герой написанной в 1994 году «Исповеди» Мелихова «шарил руками в подводной мгле» и выныривал оттуда с разрозненным бриколажем подручной еврейской памяти, то герой «Красного Сиона», написанного в 2004-м Мейлахсом, уютно устраивается в теплой ванне биробиджанской прозы. Воображаемое удовольствие от ностальгического возвращения резонирует с детством, с материнством («матрешка») и со сказкой о светлом социалистическом будущем евреев в их собственном советском национальном очаге. В 1970-е годы Гордон прибегал в своих написанных на идише очерках о путешествии по бывшей черте оседлости к сентиментальности, чтобы заверить читателей в осуществимости советского еврейского будущего. Разница между советским еврейским китчем 1970-х и советским еврейским китчем 2004-го в том, что постсоветский автор знает: сказка мертва. «Красный Сион» – это миф из прошлого.