Шел уже третий час ночи, когда Судзуки, встав со своего места, извинился за то, что, несмотря на долгие споры, участникам совещания так и не удалось прийти к согласию. Проигнорировав Анами, который попытался остановить его, воскликнув: «Господин премьер-министр!», Судзуки медленно приблизился к креслу императора. Затем он низко поклонился и попросил Хирохито объявить о своем решении. Император, все еще сидя, слегка подался вперед и сказал: «Тогда я выскажу свое мнение». Все затихли, и в комнате повисло напряженное молчание. Тогда Хирохито сказал: «Мое мнение совпадает с тем, что сказал министр иностранных дел». Так было принято «священное решение» императора. После этого своим высоким голосом Хирохито объяснил, почему он поддержал принятие требования Потсдамской декларации с одним условием. С учетом международной ситуации и положения дел внутри страны продолжение войны не только разрушило бы Японию, но и «сделало бы несчастным человечество». Поэтому необходимо было «вынести невыносимое». Обрушившись с суровой критикой на армию, он указал на противоречия между обещаниями, сделанными военным руководством, и реальным положением дел, приведя в качестве примера недостаточную готовность к обороне равнины Канто[384]. План Хирохито и партии мира был очевиден: они хотели спасти императора и императорский строй, свалив всю вину на военных.

Когда император закончил свое выступление, Судзуки выпрямился и торжественно провозгласил: «Мы выслушали вашу августейшую волю». Все встали и поклонами проводили Хирохито, который вышел из комнаты. Оставшиеся в бомбоубежище члены «Большой шестерки» немедленно провели краткое заседание Высшего военного совета и утвердили решение о принятии требований Потсдамской декларации с одним встречным условием в редакции Хиранумы. Все, включая представителей партии войны, подписали эту резолюцию [Sakomizu 1965: 268–269].

В послевоенном интервью, данном его помощнику, Хирохито объяснил, что у этого решения были две причины. Во-первых, если бы он не согласился с потсдамскими требованиями, «японская раса погибла бы» и он «был бы не в силах защитить своих верных подданных [сэкиси — детей]». Во-вторых, «если бы противник высадился возле залива Исе, он бы сразу захватил храмы Исе и Ацута. У нас не было бы времени переместить оттуда священные императорские регалии и никакой надежды защитить их. В этих обстоятельствах уберечь кокутай было бы трудно». Историк Герберт Бикс утверждает, что официальное синтоистское толкование кокутай, обозначенное Хиранумой, разделялось и другими участниками императорского совещания и что сам Хирохито тоже придерживался этой позиции[385]. Нет сомнений в том, что Хирохито очень серьезно относился к своим обязанностям главы синтоистской религии. Тем не менее в этих словах он отождествляет кокутай с очень личными вещами, имеющими отношение к императорскому дому. Вместо того чтобы держаться за абсолютную теократическую власть, он беспокоился о семейных реликвиях, которые могли бы быть утеряны, если бы он не остановил войну. Также эта цитата дает нам ключ к тому, о чем говорили Кидо и Хирохито во время их судьбоносной беседы 9 августа между 16:35 и 17:20. Для них самым важным было сохранение императорского строя. Однако ценой, которую Кидо пришлось заплатить за согласие Хирохито поддержать предложение о единственном условии, стало изменение узкого определения кокутай как сохранения императорского дома на более расплывчатую формулировку «сохранение установленного государственными законами статуса японского императора». Хирохито и Кидо знали, что для спасения института императора им придется принести в жертву армию.