Решение Ельцина отреагировать таким образом на свои разочарования не было продиктовано политической «необходимостью». После 1993 года не существовало комбинации политических сил, которые толкали бы его на этот путь. Ни Дума, ни общественные организации не имели возможности ни принудить Ельцина принять консолидирующую стратегию, ни помешать ему придерживаться более радикального политического курса. Дума была более послушной организацией, чем Съезд народных депутатов, отчасти в результате принудительного роспуска последнего, а отчасти из-за новых правил игры, продиктованных конституцией декабря 1993 года [McFaul 2001, chs. 6–7]. Общественные организации, хотя и многочисленные, были менее сильны, чем в 1990–1991 годах, в результате спада революционной волны, восстановления некоторых политических ограничений и обнищания большей части общества из-за шоковой терапии [Urban et al. 1997, part IV]. Зарубежные правительства не подталкивали Ельцина в этом направлении, хотя и полагали, что его пребывание у власти является неизбежной альтернативой коммунистической реставрации.

Итак, у Ельцина была возможность проводить иную политику. Он мог бы настаивать на радикализации, как это в конце концов стали делать Горбачев и Хрущев, но для этого ему не хватало желания, энергии, здоровья и достаточной политической самоуверенности. Вместо этого он попытался управлять незавершенной системой, которую построил, укреплять свою власть и подавать себя как человека, долголетие которого является гарантией, что коммунисты никогда не смогут разрушить основы этой системы.

Ельцин, кроме того, стал жертвой ограничений, созданию которых сам и способствовал; в результате ему не хватало многих инструментов для завершения здания, строительство которого он начал. Он оказывался все более обременен результатами своих же решений, что часто парализовало разработку политики. В этом отношении он частично стал жертвой собственного успеха в деле разрушения коммунистической системы, поскольку он правил как президент, не обладая преимуществами наличия сформировавшегося аппарата чиновников для организации входящего потока информации и для исполнения своих запросов. Даже здоровый лидер был бы этим обременен, но Ельцин не был здоров: у него было слабое сердце, он страдал из-за последствий болезненной травмы спины, полученной в Испании в 1990 году, от алкогольной зависимости, принимал лекарства, которые усугубляли маниакально-депрессивные с виду перепады настроения. Со временем, по словам его пресс-секретаря, перегрузка, связанная с необходимостью постоянно что-то решать, нанесла еще больший урон, и Ельцин начал уклоняться от работы с документами, встреч и (все чаще) решений[405]. Более того, учитывая его политическую незащищенность, Ельцин сопротивлялся неизбежному – тому, чтобы делегировать другим больше ответственности за принятие решений, – возможно, опасаясь ослабления своего авторитета или кристаллизации угроз своей власти[406].