Упор Ельцина на консолидацию, а не на продолжение преобразований (например, установление верховенства закона), подкреплялся его фатальной убежденностью в невозможности реформировать российскую бюрократию. В своих вторых воспоминаниях, где он размышляет об уроках своего пребывания у власти, Ельцин пишет, что российская бюрократия – это болото, от которого нельзя ожидать большой пользы; и русской бюрократии, и русскому народу нужна «сильная рука», чтобы отвлечь их от косности и нигилизма. Единая сильная власть важнее верховенства закона: «Вообще у нас в России очень не любят выполнять всякие правила, законы, инструкции, указания, в общем, соблюдать какой-то заранее установленный регламент. Непунктуальный мы народ, и регламент для нас – острый нож» [Ельцин 1994: 145–146]. Лидер нужен всегда: «Главный парадокс России заключался в том, что ее государственная система давно брела сама собой, по большому счету, ею никто не управлял. По-настоящему властного лидера в России давно уже не было». Люди разучились делать что-либо самостоятельно. По его словам, прежде чем что-то изменится, пройдет два-три президентских срока [Ельцин 1994:11,13,24–25]. В этих воспоминаниях Ельцин очень редко говорит о верховенстве закона, а если и говорит, то это либо ритуальные заклинания, либо недоумение относительно того, как добиться подотчетности российской бюрократии: «…должен быть один ограничитель – закон. Другое дело, что приноравливаются к новому правоохранительные органы медленно, плохо. Но это типично русский стиль» [Ельцин 1994:154].

Фатализмом в отношении «системы», которой он руководил, также можно объяснить то, что он все чаще обращал внимание на рост коррупции в своем правительстве. Это любопытная особенность ельцинского президентства. Мало кто из исследователей верит, что Ельцин занимал свой пост в основном ради личной материальной выгоды. В Свердловске он не был коррумпирован, вел кампании против коррупции и привилегий. Фактически его продвинули на должность в Москве именно потому, что он был «чист» и зарекомендовал себя как борец с коррупцией. Будучи в 1985–1987 годах первым секретарем московского горкома, он прославился своими антикоррупционными кампаниями и критикой формальных привилегий номенклатуры. Тем не менее, несмотря на регулярные речи уже в качестве президента о необходимости искоренить коррупцию, есть сведения, что он все чаще избегал расследований в связи с сигналами о коррупции в своей собственной администрации [Стрелецкий 1998: 155–156; Костиков 1997: 216]. Тем, что он смирился с невозможностью переделать российскую бюрократию и заставить россиян вести себя по закону и по правилам, можно также объяснить и его неспособность бороться с коррупцией. Разочарование, явная усталость и отсутствие идей о том, как справиться с коррупцией без дальнейшего увеличения своей политической уязвимости, могли в совокупности удерживать его от решения этой задачи.